На задворках Империи - Мария Самтенко

Так или иначе, единственная тайна, которую он точно может хранить, касается его собственного дара. Вернее, его отсутствия. Так что сейчас он точно не будет болтать.

А вот Реметов, кажется, мне не поверил. Шифровка действительно выглядит немного по-детски, а он у нас весь такой серьезный и умудренный жизнью. Наверно, нужно было просто сказать, что мне прислали анализы другого человека, но тот же Славик мог бы легко провести параллели со светлостью.

А впрочем, дело хозяйское. Не верит и не верит. Господин Реметов может сам взять у Славика волосы и попробовать поискать в них мышьяк.

Так или иначе, сердечные капли возвращаются в шкафчик, а Реметов уходит на свою половину.

– Славик, – нежно говорю я. – Ты не умираешь! То, что профессор пишет «с такой дозой пациент не протянет и полгода», тебя не касается! Так что давай, прекращай корчить из себя умирающего лебедя, мне нужно, чтобы ты сходил к Боровицкому!

– Вот еще, Олька! – задирает нос «лебедь». – Я не желаю с ним разговаривать!

– Забудь. Я должна быть уверена, что он не вынашивает насчет меня никаких идиотских планов. А ты – самый доступный и надежный источник информации.

Славик начинает ныть и торговаться, и в итоге мы сходимся на том, что он попробует возобновить отношения с Боровицким, но не сегодня, а завтра, в гимназии. Так будет и надежнее, и спокойнее.

Марфуша сначала пытается меня накормить, а когда мы остаемся вдвоем, намекает, что тоже не поверила в версию с шифровкой. Только кормилица считает, что история там не детективная, а амурная! И что я, якобы, завела в Екатеринодаре какого-то молодого врача, практикующего или даже студента, вот так романтично изъясняющегося в любви. И что все описанные в телеграмме симптомы настигнут влюбленного врача не от избытка мышьяка, а от недостатка меня!

– Марфуша, это просто…

Черт, да я даже не знаю, как это комментировать!

– И не комментируй, Оленька, не комментируй! Я никому не скажу! Главное, чтобы человек был хороший! А помолвка, так что ж помолвка, я же вижу, что Боровицкий тебе не люб!

Ага, так не люб, что прибила бы, если б могла. Но радует, что Марфа начала прислушиваться к моему мнению насчет Никитушки, потому что раньше она считала его идеальной партией.

Простившись с кормилицей, выскальзываю из дома и направляюсь к лечебнице по любимому маршруту через парк. После того, как телеграмму обсудили мои домашние, и, как я понимаю, весь Главпочтамт, пора бы поставить в известность самого Степанова.

Вечереет, так что он, наверно, уже закончил с ежедневным лечением и гуляет с охраной. А если и нет, то найду его через дежурную медсестру. Только Васю с Герасимом надо будет отогнать подальше – я не уверена, что готова вычеркнуть их из списка подозреваемых.

Со светлостью, как ни странно, везет. Видимо, это компенсация за фиаско с телеграммой.

Степанов обнаруживается на скамейке возле развалин фонтана. Народу тут теперь ходит совсем немного, так что он почти в одиночестве. Сидит в пижаме, трость поперек скамейки, в руках книга. Охрана не пойми где – ну, я уже заметила, что он все чаще отсылает их от себя.

– Михаил Александрович!

При виде меня светлость закрывает книгу – я замечаю, что это «Ортодоксия» Честертона – и встает. Глаза теплые и прозрачные, на губах появляется знакомая улыбка.

– Я принесу вам полный анализ, как заберу из Екатеринодара, – говорю я, чуть запыхавшись, – а пока вот, посмотрите! И знали бы вы, какой фурор эта телеграмма произвела у меня дома! Я даже специально попросила «до востребования», но нет! Эта проклятая забота чуть не оставила меня без половины семейства!

Светлость разворачивает телеграмму, вчитывается, и улыбка исчезает с его губ.

И я понимаю, что он все-таки не воспринимал мои изыскания насчет мышьяка всерьез – но теперь это не домыслы, а холодные цифры. С наилучшими пожеланиями от профессора.

– Господи, – говорит Степанов, а потом вдруг обнимает меня, прижимая к себе, и повторяет. – Господи.

Пальцы светлости путаются в моих волосах, растерянно перебирают. Он не находит больше слов, вообще никаких.

А у меня вот нет с этим проблем. Я стискиваю болезненно-хрупкое, острое плечо светлости и говорю:

– Только я не представляю, кто это и как они это делают. И почему врачи в Петербурге это не находили.

– О, тут у меня будет много вопросов!

Забавно, но это звучит без угрозы. Кажется, Степанова все это слишком измучило, так что новость про мышьяк – не приговор, а освобождение.

– Я уеду сегодня, не могу больше ждать, – решает светлость. – Ольга Николаевна, если я могу быть вам чем-то полезен, не важно, тут, в Петербурге или где-нибудь еще, я оставлю телефоны и адреса. В любое время, без срока давности. Буду рад.

Вот это последнее «буду рад» – совсем тихо, на выдохе, мне в волосы. И снова молчание. А еще – теплое, щемящее чувство, словно за это время он стал мне дорог.

Вася с Герасимом появляются как раз на том моменте, чтобы посмотреть, как светлость меня обнимает. И от их взглядов как-то сразу вспоминаются все эти светские, гражданские условности. О которых мы оба благополучно забыли.

– Ольга Николаевна все-таки девица и помолвлены-с, – обсуждает охрана словно между собой.

– А, точно, – легко говорит Степанов, отстраняясь. – Вообще не подумал, все мысли о другом.

Как и у меня. Только Герасим зря глазки-то отвел, потому что «другое» это мышьяк. Плюс та сволочь, которая его подсыпает, и та, которая маскирует. Почему яд не нашли в анализах светлости раньше? А еще у меня отдельный вопрос к врачам, ставившим Степанову искажение дара. А впрочем, у него вполне может быть бинго из того и другого.

– Вася, Герасим, у вас полчаса на сборы. Я хочу успеть на ближайшую электричку до Екатеринодара. Билеты до Петербурга будем брать на вокзале, не убирайте далеко документы. Герасим, пожалуйста, дай карандаш, я знаю, у тебя всегда при себе. Ольга Николаевна…

Светлость не хочет выдирать страницы из Честертона и в итоге записывает адрес и телефон на листочке из санаторно-курортной книжки. На обратной стороне какое-то жутковатое назначение с электрическим током дважды в день. Читаю адрес несколько раз, чтобы запомнить, и убираю в карман платья.

Прощальная улыбка Степанова, спокойное тепло в прозрачных глазах – и мне даже почти не грустно с ним расставаться. Так,