Некромантка - Екатерина Звонцова

– И к чему же вы ведете? Как же, по-вашему, нужно обращаться с вашей братией?

Похоже, он не понимал простых вещей. А именно того, как гасят любые революционные и прочие бурные настроения простая сытость и стабильность. И даже неважно, с кем ты имеешь дело, с крестьянами, с казаками, с шахтерами, со студентами или с чародеями.

– Живя легкую жизнь, – отозвался Алхимик, – найдя единомышленников и будучи признанным, не станешь задаваться вопросом «В чем же мое предназначение?», стремиться реализовывать… какой-либо там потенциал, рисковать благополучием, к которому привык. А вот в нищете, горе и одиночестве, или же когда тебя обидели, легко соблазниться идеей поиска настоящего могущества. Чародейское могущество и спокойствие империи несовместимы. Вот. Пожалуйста, не меняйте порядок вещей. Ложа с ее укладом – прекрасный компромисс.

Снова взгляд Императора скользнул по карте на стене. Губы мрачно поджались, глаза сузились… но возможно, и он вспомнил, как множеству его предшественников самые разные неприятности устраивали и обычные неприкаянные, голодные, обиженные, сошедшие с ума от жажды мести и возвышения люди. А если это и впрямь будут чародеи?

– Я вас услышал, – наконец медленно сказал он, и сердце Алхимика упало куда-то в желудок. Да что за ответ, его нужно запретить всеми правилами этикета, и еще в законодательстве запрет прописать. – Что ж. Посмотрим, что ждет дальше вашу золотую клетку для жар-птиц.

Хорошая метафора. Пробирающая. И очень, очень с подтекстом, ведь пока одни запирают жар-птиц, чтоб никто не обжегся, другие их крадут – и пускают выклевывать глаза своим врагам. Глубоко вздохнув, кивнув, Алхимик начал подниматься на ноги. Солнце било в лицо, колени дрожали. Дракон внимательно посмотрел на него снизу вверх.

– И надеюсь, со вчерашней проблемой вы разберетесь. Так или иначе. Этот ваш звездолов все-таки здорово меня будоражит.

– О, поверьте, после такого триумфа и всплеска магии Ив на неделю-две провалится в хандру, – начал Алхимик, надеясь использовать это как дополнительный довод против подработки на ковровых бомбардировках. – У него с этим не так просто, эмоциональные качели, слышали…

– Сразу скажу, – взгляд Императора снова заледенел, – глаза на это я закрывать не собираюсь. Либо мы эту силу используем на благо, так или иначе… либо, как вы сказали, оберегаем покой Империи от чародейского могущества. Всеми доступными методами.

«Лев российского чародейства, ха-ха-ха». Никогда еще Алхимик так не проклинал это благородное животное, в шкуру которого внезапно оказался насильно обряжен. Ницше там, у себя в гробу, наверное, по подкладке катался от хохота.

– Да, – сдавленно шепнул он, отступая. Прокашлялся, повторил: – Да, ваше величество. Все проблемы будут решены.

– Мы вас услышали, – мстительно добавила Лебедушка, вставая с дивана.

Алхимик глянул на нее, поймал едва заметную улыбку, и в груди чуть потеплело.

Все-таки спасибо всем богам, что ему досталась такая львица… жена.

* * *

Большой колесный пароход «Шальная императрица» двигался на восток. На какой именно восток, Шурочка не знала, да ей было и все равно. Спасибо, что взяли на борт, спасибо, что не задали вопросов – ни насчет отсутствия багажа, ни насчет потрепанной одежды, ни насчет звезд, все еще мерцавших кое-где в волосах. Сейчас звезды уже погасли, да и Петербург остался далеко. С ним отдалились и потрясения, еще недавно казавшиеся непреодолимыми.

Шурочка, на самом деле, почувствовала себя лучше, стоило лечь поспать. Уже наутро мир как-то заиграл новыми красками, завораживающий речной пейзаж подбодрил, сердце наполнилось не облегчением, но какой-то такой стоической готовностью жить дальше. Перестала ли грызть вина? Нет. Стыдилась ли Шурочка того, что устроила, сама того не поняв? Да. Попыталась бы не допустить этого, если бы обладала даром путешествовать во времени? Конечно! Но вину и стыд на хлеб не намажешь, а дар ни на каком рынке не докупишь. Поэтому, наплакавшись, Шурочка снова дала себе твердое обещание: поменьше сокрушаться, зато побольше стараться повторно не вляпаться. Чтоб дальше было получше, все-все, и у нее, и у Ива, который, на минуточку, не упрекнул, не бросил, не выдал, и это тоже придавало сил, надежды. «Ничего у тебя не получится», – открыла было рот невидимая мать, но Шурочка отмахнулась.

Сегодня – как и вчера – по ее одиночной каюте летали мыльные пузыри, невесть как просочившиеся из соседней. Значит, ничего не поменялось. Шурочка вздохнула, оделась, расчесалась, пожалела об отсутствии щипцов – хоть каких-то, хоть за пятнадцать рублей, да хоть за пять! – и выскользнула в коридор, а там постучала в ближнюю дверь. Не ответили, зато оказалось не заперто. Шурочка, помедлив, открыла и шагнула через порог.

– Доброе утро, – сразу сказала она, робко улыбаясь. – Меня почему-то удивляет, что ты не спрятался куда-нибудь, Ив.

Он и вправду сидел на узенькой софе возле иллюминатора – в халате, понурый; потерявшие всякую пышность волосы падали на лицо. Пальцы крутили трубку, а с каждой затяжкой в воздух поднимались новые стаи сверкающих радугой пузырей. Печальная картина простой русской хандры, которую Шурочка наблюдала и вчера, с самого утра. Что делать – понятия не имела, ограничивалась тем, что носила еду и упрашивала ее есть. Не особо успешно.

Сейчас Ив повернул голову, но посмотрел как будто сквозь Шурочку. Выпустил еще немного пузырей, протяжно вздохнул – если бы кто-то достаточно безумный решил сочинить сказку о дружбе жизнерадостного медвежонка и печального ослика, вот так вздыхал бы ослик, – и отозвался:

– Я прятался, но из-под стола не видно берега, и я начинаю беспокоиться, что мы никогда не вернемся на сушу. А если я буду слишком много об этом думать, вдруг я это наколдую?

В голосе не было тревоги – и вообще ничего. Шурочка тихо приблизилась, села рядом, всмотрелась сначала в лесистые дали, проплывающие по ту сторону иллюминатора, а затем Иву в лицо. Тревожное любопытство уже подняло голову, поэтому Шурочка решилась уточнить:

– А ты можешь?

Он пожал плечами.

– Не знаю.

Вспоминая, как он скроил мантию из ночного неба… может, наверняка. Ох, вот ужас! Шурочка снова посмотрела на речной пейзаж, ища, что ответить, но придумала только бессмысленное и философское:

– Ну, никто не знает предела своих сил. Но ты говорил, мысли – наши скакуны… думай, что стереть берег и речку не можешь, тогда они точно никуда не денутся. Как не делась Нева.

Ив невесело усмехнулся, снова поднес ко рту трубку и выпустил в воздух мыльные пузыри. Интересно, что это значило? Он не хотел, чтобы соседи дышали гадким дымом? Или ему это о чем-то напоминало, о детстве, например? Шурочку еще в квартире снедало любопытство: а какое у Ива было детство? Слишком много на глаза попалось его снимков и портретов: то с нарядной