Адъютант Кутузова. Том 1 - Анджей Б.

— А пока соберите бумаги. Передайте всю канцелярию моему преемнику, — он усмехнулся. — Пусть теперь он ломает голову над всей этой чертовой волокитой. Мы отбываем в Санкт-Петербург.

Так началась последняя неделя нашего пребывания в Измаиле — неделя тревог, догадок и скрытой подготовки к следующему шагу.

А через неделю, ранним утром, под звон подкованных копыт, глухие выкрики денщиков и скрип телег, мы покинули Измаил. Со мной ехали Иван Ильич, Платов, денщик Прохор, а позади нас — в крытой повозке, молча, с повязкой на плече — майор Говорухин. Его переправляли в столицу отдельно от нас. Кто переправлял, по чьему указанию? Этого не ведал ни я, ни Платов, ни Иван Ильич. Видимо, тайный потакатель из свиты Платона Зубова имел всесторонние связи.

Кутузову мы ничего не сказали.

* * *

Весь город облетела необычайная новость: императрица назначила генерал-поручика Кутузова чрезвычайным послом в Турции!

— Слыхали? — судачили обыватели на улицах. — Тот Кутузов, что взял с Суворовым Измаил, теперь у турок послом значится.

— Сменил мундир на чалму? — хохотала дворовая прислуга.

— Саблю повесил на гвоздь, а сам в гарем турецкий подался?

— Эх, братцы, хороший бы вышел из него полководец, — роптали в войсках. — А теперича что же? Будет как наш Светлейший Потемкин политикой заниматься?

— А тебе, Петро, чтолица было плохо при князе? Чай не Долгоруков. Букли отменил, мундиры новым покроем побаловал. Кашу с салом едали. Забыл?

— Токмо Кутузова жалко. Одноглазый батюшка, генерал — и тоже в политику.

Так судачили на улицах, так роптали в войсках. Хотя дома и знали, что Михаил Илларионович должен приехать из армии в Петербург, но так скоро его не ждали. Перед этим он командовал частью Украинской армии, которая с весны находилась в Польше, стоял с войсками у самой Варшавы. Я, как всегда, находился подле хозяина. Покинув Измаил, моя одиссея продолжилась у границ Российской империи. Прибыли в Петербург поздней осенью. Мокрые брусчатки блистали под серым небом, как металл. Ветер с Финского залива резал лицо, а в переулках пахло гарью, углем, свежеиспеченным хлебом и немытыми телами. Петербург встречал нас угрюмым молчанием. Кутузов с дороги был хмур и молчалив. Его не радовали ни купола соборов, ни арки Адмиралтейства, ни суетливая стража у Зимнего дворца. Он сразу заметил перемену в настроении столицы — холод, не тот, что в воздухе, а тот, что прятался в глазах придворных, в сглаженных фразах встречающих.

Михаил Илларионович отправился с визитом к Потемкину, а нас с прислугой временно разместили в одном из казенных домов на Васильевском острове. Комнаты были просторны, но холодны, с низкими потолками и тяжелым воздухом. Иван Ильич в первый же вечер собрал бумаги, распорядился разослать рапорты, а потом надолго замолчал, сидя у печи, глядя, как огонь облизывает сырые поленья.

— Пиши, — наконец сказал он мне. — Будем докладывать обо всем. Пусть Потемкин читает между строк.

Мы писали до полуночи. Я скрипел по бумаге пером, Иван Ильич диктовал, иногда поправляя выражения, делая их чуть язвительнее. Он играл, как опытный музыкант, тонко, на грани, чтобы никто не мог упрекнуть, но все поняли.

Наутро Кутузова вызвали ко двору. Я не присутствовал на приеме. Возвратился он в дурном расположении духа.

— Придворная муть, — сказал он, сбрасывая перчатки. — Все в улыбках, но смотрят, как на выжившего из ума. Матушка-государыня приблизила к себе. Я поцеловал руку, а кругом раздались завистливые вздохи. Тьфу! — плюнул он под ноги. — Ежели так при каждом визите к императрицы будет, то у меня врагов во дворе будет больше, чем и турок. Срам да и только!

Пожаловался Ивану Ильичу:

— Представляешь, милый Ванюша? На меня уже успели донести, что я плохо исполнял обязанности коменданта Измаила!

Вечером того же дня пришел Платов — живой, веселый, будто и не было дороги. Он привез с собой бурю свежих вестей: кого повесили в Бендерах, где отравили турецкого шпиона, как отряды казаков наводят страх на всю Молдавию.

Кутузов слушал, не улыбаясь. Потом спросил:

— А ты чего не боишься? Ведь и на тебя могут донести. За лишнее слово. За лишний успех.

Платов махнул рукой:

— Пусть. У меня, кроме правды и сабли, ничего нет.

С того вечера они много говорили вдвоем. А я… я стал тем, кем всегда мечтал быть: свидетелем. Довлатов бы понял. Я стоял рядом, слушал, записывал. И знал, что время пошло на убыль. Петербург втягивал Кутузова, как топь — медленно, тяжко. Но он еще держался.

И в эти дни я впервые увидел его — старого, уставшего, но все еще способного на решимость. Он стал приходить к себе не поздно, ложился в темноте, подолгу не засыпая. Без боев и славных баталий он угасал. Придворные интриги, где критиковали его и Суворова, выбивали из колеи. Заговоры, сплетни, взгляды завистников. Нет. Это не воинская доблесть. Это не геройская почесть. Все низко, подкуплено, льстиво. Императорский двор для Кутузова стал олицетворять осиное гнездо. Иногда говорил мне, не открывая глаз:

— Все запоминай, Гриша. Все, что тут происходит. Потом когда-нибудь посмеемся вместе в войсках. — Вздыхал. — Э-э, черт возьми! Как мне не хватает моих братцев-солдат! Как не хватает Александра Васильевича, батюшки-полководца моего. Вот так бы сейчас оголил шпагу, и вместе с Суворовым порубили бы всмятку половину прихлебателей матушки-царицы.

Я кивал. Мне и не нужно было говорить. Я и так все записывал. В себе.

* * *

Над городом тяжело плыли низкие тучи. Летний сад стоял голый и неуютный. Неприветливо и хмуро глядела широкая река.

Тройка, звеня бубенцами, проехала мимо пустынного и черного Царицына луга и завернула на набережную.

Когда коляска остановилась у подъезда, в окнах мелькнули удивленно-обрадованные лица прислуги.

В прихожей Михаила Илларионовича встретила жена Екатерина Ильинишна и старшая дочь, тринадцатилетняя Прасковья. При виде ее у меня всколыхнулись воспоминания о моей милой Проше, которой я так ни разу и не написал. Точнее, воспоминания всколыхнули тело Довлатова, в котором я находился, а вся моя сущность, мой разум, моя память, была навсегда связана с дочкой и супругой. Они сейчас где-то там, в моем собственном времени…

Екатерина Ильинишна, небольшая и худенькая, выглядела моложе своих тридцати восьми лет. Как я помнил по прежним встречам, она всегда следила за собой и теперь, несмотря на ранний час, была причесана и одета так, словно собралась в гости.

— А-а, добро пожаловать, господин посол!