Адъютант Кутузова. Том 1 - Анджей Б.

Пришпорив коня, ворвался в расположение штаба. Сонные перепуганные писари высыпали из палаток. Кругом заиграли трубы. Забили барабаны. Взвились расчехленные флаги. Оркестр заиграл сбор. Весь русский лагерь пришел в движение. В глазах командиров, встретивших Кутузова едва ли не объятиями, читался настоящий восторг.

— С возвращением, Михайло Ларионыч!

— Заждались, ваше высокопревосходительство!

— Пожалуйте в штаб!

Кутузов соскочил с коня, отдав мне поводья.

— Карту, барабан вместо стола, вестовых ко мне! Играть полный сбор, господа! Как говаривала наша матушка-императрица — дадим звону Европе!

По всему лагерю загремели барабаны. Настал первый день учений. В толпе офицеров я приметил мелькнувшую спину Говорухина. За ним куда-то спешил подпоручик Дубинин.

Ну, вот вы и вместе, — мелькнуло у меня.

Глава 14

Учения начались с раннего утра следующего дня. Присутствующие в стенах Измаила европейские послы поспешили наружу, на простор, в гущу солдатских палаток. Если посудить моим взглядом, армия Суворова, а вместо него теперь и Кутузова, обладала несравненно большей мощью на фоне других армий Европы. Недаром императрица Екатерина вставляла свое выражение при послах во дворце:

— Эх! Дадим звону, господа! Дадим так, что все иноземные государства узнают о России-матушке!

После кратких приготовлений полки выстроились в знаменитые суворовские каре. Мимо меня мелькали гусары, гренадеры, уланы, драгуны. Отдельные части егерей Кутузова составляли элиту войск. Кавалерия Платова растянулась в степях, а у побережья лиманов выстроился флот де Рибаса. Заскучавшие в безделье солдаты с новым азартом взялись за ружья. Кругом гремело:

— Ур-ра Кутузову!

— Батюшка, веди нас в атаку!

— Виват Екатерина!

— Суворов, виктория!

Из учебников истории я помнил, что Суворов в те дни после взятия Измаила докладывал Екатерине о Кутузове:

«Показывая собою личный пример храбрости и неустрашимости, он преодолел под сильным огнем неприятеля все встреченные им трудности; перескочил чрез палисад, предупредил стремление турок, быстро взлетел на вал крепости, овладел бастионом и многими батареями… Генерал Кутузов шёл у меня на левом крыле; но был правою моей рукою».

Сейчас, в отсутствии командующего, Михаил Илларионович как раз и был его правой рукой. А я, исполняя роль адъютанта, был правой рукой Кутузова.

Полки разделились на условных противников. Холмы и расщелины по краям крепости заняла конница. Расстановка сил была равной. Три дня бились защитники и нападающие, три дня молотили себя деревянными саблями, в то время, как Кутузов со штабом корпели над картами. Мне была отведена роль такого себе своеобразного инспектора. Я должен был оценивать действия обоих противоборствующих лагерей как бы со стороны. Иными словами, как эти действия смотрятся глазами дипломатов, послов и прочей европейской политики.

К концу третьего дня, когда отгремели последние пушки, в расположение штаба на взмыленном коне прискакал Платов. Лицо атамана кавалерии сияло от радости. Кутузов встретил соратника объятиями:

— Молодец, Матвей Иванович! Молодец, голубчик! Как ты лихо со своими казаками окружил пятый корпус полковника Радецкого! Всенепременно отпишу Александру Васильевичу твои успехи. А сейчас милости прошу откушать. Грязный ты, весь в пыли. Солдаты накормлены?

— Так точно, ваше высокопревосходительство!

— Давай без церемоний, братец мой. Ты же знаешь — я, как и Суворов, не люблю фамильярностей. Раз войска отдыхают, то и мы отведаем чаю турецкого. Смотрю, ты спешил. Есть какие-то новости?

— Есть! Еще и какие! — загадочно подмигнул мне Платов, украдкой показав на грудь. Кутузов сделал вид, что не распознал одним глазом жест генерала.

Я провел их к столу, где расположились за чаем несколько командиров частей. Тут-то Платов и выдал всем радостную новость, подняв бокал с вином.

— Я спешил поздравить вас первым, Михайло Ларионыч. Моими казаками перехвачен курьер, который вез вам приказ Екатерины. Внимание, господа! — он поднял выше бокал. — Отныне Кутузов Михаил Илларионович произведен государыней-матушкой в чин генерал-поручика!

Раздались бурные аплодисменты восторга. Зазвенел хрусталь. Денщик Прохор в углу за походной печкой пустил слезу умиления. Сам я был несказанно обрадован, потеплело в душе.

— Виват!

— Ур-ра, господа!

Кутузов скромно отмахнулся, хотя мне было заметно, как повлажнел его зрячий глаз. Платов добавил:

— А ко всему прочему, наш командир награжден Георгием третьей степени. Прошу ввести курьера, — повернулся он к ординарцам.

В помещение штаба вошел степенный посыльный, увешанный регалиями. Золотая цепь императорского двора придавал ему статус неприкосновенности при любом неприятеле. Следом вошли два пажа. Один нес в руках свиток грамоты с императорской печатью, второй в руках держал подушку, с которой свисала орденская лента. Подойдя к генералу-поручику, курьер поклонился. Под всеобщую бурю восторга, крики «Ура!» и овации, Иван Ильич, приняв из рук курьера орден, прицепил его к другим наградам Кутузова, среди которых уже красовался ранее заслуженный Георгий четвертой степени. Таким образом, я, как его адъютант, был обладателем «солдатского Георгия» из рук Суворова, а теперь мой хозяин стал кавалером высшей награды из рук самой императрицы. Скрепленная печатью грамота была тут же зачитана курьером под громогласные крики поздравлений. Прицепив орден, Иван Ильич обнял прослезившегося друга. Праздничный стол по такому случаю был накрыт всевозможными яствами. После грамоты курьер зачитал поздравления от Потемкина, князя Репнина, Суворова и прочих лиц императорского двора.

Когда гости разошлись, я вышел на улицу — перевести дух. В отдалении у палаток, где располагалась одна из егерских рот, заметил подпоручика Дубинина. Он стоял, сцепив руки за спиной, и пристально глядел в мою сторону. Секунду спустя он резко отвернулся.

Что-то в этом взгляде мне не понравилось. В нем было не просто раздражение — скорее холодная, выверенная неприязнь. Словно в этом человеке копилась затаенная обида. Но за что?

Я попробовал припомнить. На учениях Дубинин командовал фланговым отрядом и поначалу действовал слаженно. Однако на второй день учений его люди допустили критическую ошибку — выдвинулись преждевременно, чем сорвали замысел «обороны» и попали под «артиллерийский огонь». Кутузов сдержанно выразил неудовольствие, а я, как наблюдатель, лишь зафиксировал это в рапорте. Мог ли он затаить зло на меня — просто за объективность?

А может, дело было в другом? Накануне учений один из солдат его роты был замечен за разговорами с подозрительным типом — вроде бы ни о чем, но я донес Кутузову, и тот дал команду следить за передвижениями. После чего трое лазутчиков были задержаны у старого рыбачьего причала. Один из них, истекая кровью, признался, что схему расположения наших постов им передал некий «молодой русский офицер с лихим усом». Тогда мы