Малолетка. Не продавайся - Валерий Александрович Гуров

Удобная версия. Готовая, гладкая, такая, в которую всем легче поверить. Как будто всё началось с одного психа, которого сорвало на рынке. Только сейчас было видно другое. Не он это начал. Его к этому уже подвели.

А дальше всё шло по старой схеме: кровь, ответки, набор мяса и наши пацаны в роли дешёвой пехоты. Детдом тогда выгребли горстями, будто из мешка с гвоздями, и почти все легли, даже не поняв, за чью игру сдохли.

Я смотрел на Шмеля и понимал главное: если сейчас это не сломать, в мясорубку снова засунут наших пацанов.

— Уже наш, — наконец ответил я.

Игорь покосился на меня, будто не расслышал.

— С хрена ли?

Я чуть сместился в сторону, уводя нас с прямой линии, и только после этого ответил, не глядя на Игоря:

— С того, что если волков начнут мочить, дальше в расход пустят таких, как мы. Нашими руками начнут чужую войну.

Игорь хмуро покосился на Шмеля, потом снова на меня.

— Не понял.

— А чего тут понимать? Татары на этом не остановятся. Они пустят вперёд пацанов, которых не жалко. Или ты думал, тебе Бдительный другой расклад готовил?

Игорь помолчал, переваривая.

— То есть ты не Шмеля спасать собрался? — спросил он.

Я усмехнулся краем губ, но ничего не ответил. Игорь ещё секунду смотрел на меня, потом медленно кивнул. Главное он понял.

Я повёл нас чуть в сторону, будто мы просто идём дальше по своим делам, и краем глаза продолжал держать и Шмеля, и троих татар, и сам рынок вокруг. Сейчас важно было понять, как ударить так, чтобы не сунуться в лоб.

Я смотрел по сторонам, быстро собирая из кусков готовую схему. Чуть в стороне от мясного ряда стояла перегруженная тележка с кривым колесом. Такая и сама-то ехала через силу, а если толкнуть под углом, пойдёт боком и обязательно во что-нибудь врежется.

Рядом высился штабель ящиков, поставленных тяп-ляп. Толкни один — и всё это добро посыплется вниз с таким грохотом, будто склад обрушили.

Шмель пока держался ровно, но правая рука у него опустилась ниже и застыла у ремня. Похоже, там и ждал ствол. У татара напротив я увидел то же движение, только ещё осторожнее. Ещё полминуты — и всё начнётся.

Я ещё раз провёл глазами по ряду, по тележке и ящикам, по проходам. План складывался быстро. Я коротко кивнул в сторону ящиков.

— Как только движ пойдёт, врежешь вон в те ящики. Прямо в проход.

— Ты че задумал? — Игорь напрягся.

— Сейчас узнаешь. Главное, делай, что говорю.

— Понял…

— И не тормози, Игорек, — сказал я. — Сразу уходим, здесь стоять нельзя.

— Почему?

— Потому что у татар стволы.

Игорь весь поёжился, но промолчал. Мимо нас юркнул мелкий пацан в растянутой куртке и кепке не по размеру. Козырёк почти лежал у него на глазах, верхняя губа была разбита, руки грязные, с чёрными полосами под ногтями. Но двигался он быстро и правильно — такой за день успеет и ящик дотащить, и за сигаретами кому надо сгонять, и сдачу подрезать, если продавец зевнёт.

Рыночный шнырь.

Таких все гоняли, пинали, материли, но без них рынок всё равно не крутился. Они были частью этой машинерии, как тележки, бегунки и рваный брезент у мясников.

Геройствовать такой не станет, зато влезть в чужой кипиш ровно на секунду, если видит, что это ему выгодно или хотя бы не смертельно, — это он умеет лучше многих взрослых.

Я поймал его за локоть ровно в тот миг, когда он собирался юркнуть мимо.

— Эй. Стоять.

Он дёрнулся всем телом, резко, по-звериному, будто я хотел сразу вмазать, и уставился на меня снизу вверх настороженно и зло.

— Че надо?

Я быстро вложил ему в ладонь мелочь. Он автоматом сжал пальцы и уже не рвался так уверенно.

— Сейчас идёшь к мясному и орёшь: «Облава! Менты на ряду!» Громко. Чтобы подхватили. Потом сразу испарился. Понял?

Пацан напрягся. Моментально начал считать риск. Это было видно по глазам — не детским уже, а рыночным, быстрым, жадным и осторожным.

— А если…

Он дёрнулся вбок, собираясь уйти, но я уже перекрыл ему отход так, чтобы он понял: самым шустрым в этом проходе себя считать рано.

— Крикнул и исчез. Деньги твои.

Пацанёнок покосился на троих у Шмеля. Уже понял, что дело грязное, но пока ещё не понял, насколько именно. И это было нормально. Такие, как он, умеют быстро понять, где можно сунуться и успеть вынырнуть.

— Вон те трое, — я кивнул на татар, — это мусора. Нормального пацана жмут. Сейчас крикнешь — все дёрнутся, и он уйдёт.

Мелкий продолжал смотреть на татар. Он всё ещё думал.

— Будешь долго считать, — процедил я, — потом пацаны спросят, почему не помог, когда мог? А так крикнул — и нет тебя. Ты такие вещи и без меня умеешь.

— Ладно, — буркнул малой.

— Не «ладно». Сделал и исчез, — надавил я.

— Понял, — малой коротко кивнул.

И сорвался сразу. Юркнул между тележкой и ящиками так быстро, будто и правда всю жизнь только этим и занимался — появляться на секунду и пропадать раньше, чем кто-то запомнит лицо.

Игорь проводил его взглядом.

— А если сольётся? Мутный какой-то…

Я смотрел туда, куда ушёл мелкий, и уже видел, как он растворяется в рынке, как капля воды в луже.

— Не сольётся.

— С чего ты взял?

Я усмехнулся краем рта.

— Он думает, что это менты, а их пацан ненавидит всей душой.

Закончили мы вовремя. Шмель завёлся и толкнул татарина в грудь.

— Ты че так базаришь! — вспыхнул Шмель.

Татарин отскочил на полступни, рожу его перекосило. Руки у обоих опустились ниже, ладони легли на рукояти пистолетов. Ещё миг — и рынок услышал бы первый выстрел. И вот именно тогда с мясного края рванул тонкий голос шныря:

— Облава! Менты на ряду!

Крик был такой, каким и должен быть на базаре — резкий, срывающийся и очень заразный. Через секунду он повторился уже дальше:

— Менты! Облава!

Рынок дёрнулся весь разом. Сигаретник мгновенно сгреб с края блоки в ящик. Мясник рванул на себя брезент, накрывая куски мяса так быстро, будто ждал именно этого сигнала. Две тётки с сумками шарахнулись назад, едва не снеся друг друга плечами. У кого-то на ботинок рухнул ящик с яблоками, и тот сразу заорал матом.

Бегунки, как и положено, рванули первыми, в щели, в проходы, между тележек, туда, где взрослый не пролезет, а они уже исчезли. По дальнему