Диктатор: спасти Союз - Руслан Ряфатевич Агишев

— Шеф, свободен⁈ — крикнул, увидев курящего мужичка у пыльной волги с шашечками. — К заводоуправлению Теплоконтроля едем? — квартира у матери с братом как раз была в сотне шагов от заводской проходной. — Только торт бы где-нибудь перехватить…

Таксист при виде хорошо «упакованного» клиента было оживился: лицо расплылось в улыбке, дернулся к двери. Но, услышав про адрес, тут же скривился, закачав головой. Мол, ни за какие коврижки он туда не поедет.

— Шеф, ты чего? Свободен же! — не понял Владимир. — К матери приехал, почти четыре года не видел. Сколько скажешь, столько и заплачу.

Видно было, как мужичок мнется, что-то высчитывая. Наконец, махнул рукой:

— Четыре цены заплатишь, поеду.

— Что? Дядя, ты чего? Что это за развод? Я тебе кто, богатый племянник из Америки? — возмутился Владимир, надвигаясь на таксиста. — Тут ехать не больше пяти километров, а ты четыре цены просишь! Я до армии тут ночью пешком…

— Ты, паря, давно, видать, в Казани не был, — перебив его, хмыкнул мужичок. — Днем еще куда ни шло, а ночью на Теплоконтроль лучше, вообще, не соваться. Там такого красивого быстро разденут, модные шмотки отберут, тумаков от души навешают, и не посмотрят на твои сержантские лычки. Поэтому четыре цены и прошу. Короче, хочешь ехать — плати.

Стрельников, чуть подумав, махнул рукой. Поедет, ехать все равно нужно.

— Заводи, едем.

Пока ехали, сержант с жадностью всматривался в знакомые с детства окрестности. С момента его ухода в армию, похоже, ничего толком и не изменилось. На улицах стало чуть больше машин, у домов, словно грибы после дождя, росли комки, как давно уже называли частные коммерческие магазины. Большие, маленькие, с яркими и потрепанными вывесками, они смотрели на людей полупустыми витринами. Мимо сновали казанцы…

— Ну, привет, Казань, — тихо пробормотал сержант.

— Местный, значит, — в зеркале заднего вида мелькнул понимающий взгляд таксиста. — Ты, земляк, все-таки будь осторожнее. Вечером больно не шастай. Ничего лишнего на себя не одевай, целей будешь.

Стрельников нахмурился. Нерадостно встречает его родной дом, совсем нерадостно. Получается, за время его отсутствия Казань стала еще страшнее, еще опаснее. Когда он уходил в армию, казанские улицы тоже были далеко неласковые. Из одного района города в другой район не каждый рисковал ходить. Пацанов-смельчаков нередко встречали в подворотнях, отбирали наличные деньги, снимали дефицитные вещи. Если кто-то начинал артачиться и качать права, то отоваривали, как следует.

— Что, совсем так плохо? — тихо спросил он, поворачиваясь к таксисту.

— Настоящая, задница, земляк, — со вздохом ответил мужичок. — На заводах по пол года зарплату не платят. В магазинах пустые прилавки, одной морской капусты только завались. Вечером на улицу выйти страшно. Мне, вот, вчера улицу перегородили трое лопоухих пацанов и сказали, что здесь их улица и за проезд по ней нужно заплатить.

— А ты? Вышел и по ушам дал?

— А что я, заплатил, конечно. Вытащил из кармана две трешки, все, что было, и отдал. Не отдашь, колеса порежут или лобовуху разобьют. Лучше отдать, целее будешь.

После этого ехали молча. Владимир прилип к окну, таксист вцепился в руль и смотрел на дорогу.

— Держи, как договаривались, — сержант протянул водителю пару купюр.

— Бывай, сержант, — мужичок приложил ладонь к кепке на манер военного приветствия.

Такси с буксом рвануло с места и скрылось за поворотом. Стрельников же, повесив сумку на плечо, пошел к дому. Тротуар под ногами был точно таким же, как и много лет назад — с дырами, буграми, глубокими проплешинами, словно после бомбежки или артобстрела.

У подъезда старая лавка, уже давно не видевшая краски и ремонта. Затоптанный газон, усыпанный окурками и осколками пивных бутылок. Подъездная дверь открылась со скрипом ржавой пружины, пропуская его внутрь. Сразу же дохнуло сыростью, мочой. Словом, за много лет ничего не изменилось.

— Эх, Рассея.

Квартира была на пятом этаже, поэтому пошел к лифту. Оказался сломан — дверцы перекошены, пластиковая кнопка выжжена.

— А чего ты ждал, Вован? — хмыкнул он, разворачиваясь в сторону лестницы. — Ничего не изменилось.

Поднимался особо не торопясь. С любопытством смотрел по сторонам, вчитываясь в надписи на стенах. В надписях все, как и раньше: один «посылал» другого на три известных буквы, второй называл какую-то Иринку шлюхой, третий писал очередную фанатскую речевку Спартака.

— Здравствуй, дом, — хмыкнул он.

В этот момент откуда-то сверху до него донеслись голоса. Разговаривали двое подростков. Обсуждали драку и какого-то Фестиваля.

— … Эти чушпаны его у старого магаза поймали. Хотели с него новые шузы снять, — говорил один простуженным голосом, то и дело шмыгая носом. — Ты видел у Фестиваля шузы? Настоящие адидасы! Три сотки, б…ь, стоять!

— Зачетные шузы, — в голосе второго слышалось нескрываемая зависть. Похоже, и сам бы от таких не отказался. — И чо?

— Ничо! Кажись, они ему хребет сломали. Наши пацаны прибежали, а они уже свалили.

— Суки… Мочить их нужно.

— Кашей сказал, что с их старшим говорить будет. И если они не придут, придется им ответку кинуть. Нужно пацанам сказать, чтобы на стреме были…

Сержант поднялся еще на этаж, и голоса стихли. Между этажами на балконе стояли двое подростков, с вызовом разглядывая поднимавшегося по ступенькам Стрельникова.

Поднявшись еще на этаж, Владимир оказался перед знакомой дверью, оббитой коричневым дермантином. Номер квартиры, как и четыре года назад, висел косо. Дверная ручка в царапинах, давно уже просилась на замену, да все руки не доходили.

— Вот и дом.

Сердце забилось сильнее, когда палец коснулся кнопки электрического звонка. Звонок не сработал. Он нажал сильнее, но снова не услышал знакомой бодрой трели.

— Хм, открыто, оказывается…

Потянул ручку на себя, перешагнул через обшарпанный порог и оказался в прихожей. И здесь ничего не изменилось с того момента, как он ушел в армию.

Опустил сумку на пол. Прислушался. Кажется, на кухне кто-то был.

— Мама, — догадался Владимир.

Решив удивить ее, дальше пошел на цыпочках. Осторожно выглянул из-за угла и замер от увиденного. Его мама сидела на табуретке в пол оборота к нему, и… ножницами пыталась разрезать белые кроссовки — один в один, как купленные им Адидасы.

— Мама, ты чего это? —