Блюз поребриков по венам - Анна Игоревна Рудианова

Идти на улицу в мокрой одежде не хотелось. Да и вообще уходить не хотелось. Поэтому я ломанулся в спальню к Василисе: авось не выгонит? И, действительно, не выгнала, потому что спала моя напарница, свернувшись калачиком. Я рухнул рядом, подгрёб её под бок и вырубился.

***

Если верить внутреннему будильнику, утро началось для меня часов в одиннадцать. В комнате (не в моей! Но знакомой) были плотно зашторены окна. Темно, тепло и тихо. Спи хоть до вечера, но мне уже не хотелось.

Под кроватью нашёл вчерашнее сырое полотенце, отбросил в кресло. И задумался: выйди я голый на кухню, лететь мне из квартиры без промедления, а одежда вся в стиралке со вчерашнего вечера киснет. Выход один – заматываться в одеяло. Но тут тихонько отворилась дверь, и на цыпочках вошла Василиса с вешалкой, на которой висели мои рубашка и брюки. Чистенькие, выглаженные до хруста. Пиджак она несла в другой руке.

– Ты ж моя рыбка, – я подскочил с кровати и кинулся к Василисе.

Она дёрнулась и шуганулась в сторону, налетела на кресло, ударилась, зашипела рассерженной кошкой и, швырнув в меня вещи, схватилась за мизинец на левой ноге.

– Ты чего такая нервная? Я же искренне хотел поблагодарить!

Василиса даже шипеть перестала, уставилась на меня и внезапно покраснела.

– Прикройся немедленно! – она округлила глаза, но взгляда не отвела. – А то Феофан Валерианович сейчас жениться заставит, если увидит тебя в таком виде!

Я отыскал в ворохе вещей свои трусы и быстро натянул. Сразу почувствовал себя увереннее. А потом голова начала немного соображать, потому что тылы уже прикрыты.

– Кто заставит жениться? Кот?

Напарница уставилась на меня и захохотала, позабыв об ушибленном пальце:

– Видел бы ты своё лицо! Ой, не могу! Тоже мне герой-любовник! Вот умора! – покатываясь со смеху, вышла из комнаты, а я остался придумывать план мести и натягивать носки.

В ванной я всё также придумывал, чем отомстить блондинке мерзопакостной, когда обнаружил одноразовую зубную щётку, бритвенный станок и пену для бритья. Чистое и пушистое полотенце лежало на стиралке и явно предназначалось мне. Синего цвета, а не её любимого, розовенького. Я оттаял от мысли, что меня не выгоняют, а всё же привечают, и пошёл завтракать.

На кухне нашлись и Василиса, и Феофан. Старичок в рубахе, подпоясанной красным кушаком, сидел на подоконнике задумчивый и смурной. При моём появлении кивнул и махнул рукой в сторону плиты. Василиса устроилась на стуле, потягивала из высокого стакана бурду отвратительного зелёного цвета и крутила в руках свой кулон. Рядом на столешнице лежало моё кольцо. Я подцепил его пальцем и подкатил к себе, но надевать не стал, сунул в карман.

Сгрёб со сковородки себе в тарелку семь румяных сырников, прихватил кружку с кофе и уселся за стол в предвкушении вкусного завтрака.

– Клим, а откуда у тебя кольцо? – через пару минут, отставив в сторону стакан, спросила Василиса. И было в её голосе что-то трагичное и зловещее. Немного… На много я не проникся.

– От отца, – сырники были воздушными, с корицей и изюмом, как я люблю. Отвлекаться на всяческую ерунду не хотелось. Даже присутствие старичка-домового-кота с утра воспринималось нормально и с благодарностью. Вряд ли сырники жарила Василиса, тут точно Феофан расстарался. А не то пить мне на пару с ней бурду отвратительную.

Печатка была памятью об отце. Он её, вообще-то, тоже никогда не снимал, и как кольцо оказалось у тётки, я старался не думать. Хотя с неё станется и с трупа снять. Мне она велела передать кольцо сыну на его совершеннолетие. Помню, я тогда ещё схохмил: а если дочка будет или даже две-три, не отдавать или пилить на золотые кусочки? На что тётьДаша ответила, что в отцовском роду только пацаны и рождаются, ни одной девчонки до какого-то там колена не просматривалось. Мне тогда эта информация не особо и нужна была, да и сейчас интерес появился только потому, что так необычно медный кулон Василисы входил в мою печатку. Замечательно входил… И выходил… И входил… И это точно что-то значило!

– От отца, – напарница побарабанила по столу, положила кулон рядом с собой и аккуратно расправила цепочку. – Мне достался кулон от бабушки. Мама не захотела дар развивать, вот бабушка мне семейную реликвию и передала, – задумчиво протянула Василиса. – Что-то не сходится, Феофан Валерианович.

– А что у тебя не сходится? Всё сходится! – старичок насупил брови и сложил руки на груди, но рассказывать, в чём дело, никто из них двоих не спешил.

Я доел последний сырник, запил остатками кофе и, отставив посуду в сторону, поинтересовался:

– Вы знаете, в чём фокус печатки и кулона? Так колитесь!

– Феофан Валерианович знает немного. И всегда знал, – с нажимом произнесла Василиса, – но рассказал только сейчас.

– Так я же хранитель тайны, а не болтатель. Вы не должны были встретиться ни при каких обстоятельствах!

– Но встретились!

– Хватит мне тут загадками говорить, я вам не Сфинкс, чтобы разгадки придумывать. Чётко и по существу вопроса доложили! – прикрикнул я чтобы остановить начинающуюся перепалку. – Феофан первый!

– Эх, парень, твою бы силу… – начал домовой, но осёкся и пригладил рукой бороду, потом уселся поудобнее и начал: – В каком году не скажу, мал я был, несмышлёный ещё. Но поговаривали, что при царе-сыноубийце, на Русь-матушку от басурман неверных пришёл дух демона, Великого Шамана. Нёс он смуту, голод и смерть.

Чтобы не допустить мора на Руси два великих рода ведунов пожертвовали своими детьми, возложили их на алтарь. Демона поймали с помощью этих чистых, невинно убиенных душ и заточили в перстень-печатку с охоронным Колом. Но чтобы запечатать навечно духа, сил у ведунов не хватило. Тогда чудесница того рода, что Мать Землю берегла, и усилила печатку медным подвесом, ну кулоном по-современному. Влила туда силы от Земли принятой, от всего рода, от молодой роженицы и дитя её перворожденного. Потом печать навела и разъединила кольцо с кулоном. Получилось что-то вроде замка с ключом.

В роду той ведуньи остался храниться кулон. Там рождались впредь одни девочки, подпитывая силу. Ключ передавался по наследству от старшей к самой младшей. А печатка отошла