Медоед 8 - Макс Гудвин

— А как же вас не встретить! — усмехнулся он, продолжив. — Гости из вашего ведомства такое событие, которое лучше встречать лично, чтобы потом не гадать, откуда уведомления о проверках прилетели.

Он вёл меня внутрь, а я осознавал, что этот разговор всего лишь ширма для любопытных ушей, потому как Сергей Владимирович не может не знать о проекте «Вернувшиеся». Уверен даже, что за каждого найденного реального вернувшегося ему очень хорошо платят, платили по крайней мере раньше. И потому, как только кто-то попадает с потерей памяти, внештатные агенты ОЗЛ потирают руки: а не тот ли он самый, самородок, который принесёт ему много отечественных денег.

Коридоры диспансера пахли хлоркой, а стены были выкрашены в бледно-зелёный цвет — физиологичный и успокаивающий. Полы же преимущественно были из серого кафеля.

Мы прошли мимо закрытых дверей с маленькими зарешеченными окошками. Потом мимо ординаторской, откуда слышались голоса работающих там медиков.

— Ваш объект поступил к нам три дня назад, — начал Сергей Владимирович. — Из военкомата. При осмотре выявлены явные признаки дезориентации: объект не ориентировался в текущей дате. При обследовании выявлены провалы в памяти, дезориентация во времени и пространстве, агрессия. Документы сотрудники военкомата передали нам судя по приписному: Попову Алексею Алексеевичу, восемнадцать лет. Место жительства: общежитие при ПТУ №34. Отчислен недавно, а учился на сварщика. Но сам Алексей требует, чтобы его называли «Прапорщиком Васильевым Дмитрием Николаевичем». Ещё утверждает, что никогда не жил в общежитии ПТУ и вообще не помнит, чтобы учился на сварщика. Зато подробно описывает Кандагар, позиции и окопы, «Чёрные тюльпаны» и детали, которых ни в одном учебнике нет. Соответственно, мы проверить его тоже не можем: никто из нас в Кандагаре не был. В афганский центр звонить не стали. Тут либо он ваш, либо наш.

— Для вас это типичная картина психического расстройств? — уточнил я.

— Для симулянта от военкомата не совсем, — ответил главврач, замедляя шаг и поворачиваясь ко мне. — Этот похоже не симулирует, и очень похоже на ПТСР. Как минимум, он действительно верит в то, что говорит. Думаю, он под вашу программу подходит.

— А есть те, кто не подходит? — спросил я.

Сергей Владимирович остановился у окна в конце коридора. За решёткой виднелся внутренний двор — пустой и с мокрым асфальтом, и одинокой скамейкой, на которой сейчас никто не сидел.

— Есть и такие, — ответил главврач. — Психи, которые считают, что они первобытные люди, космодесантники, боги. Этих адаптировать нельзя, к сожалению. К примеру, — продолжил он, понижая голос, — получил человек черепно-мозговую травму и считает, что он — кусочек древнего божества. Демиурга Хаоса, например. Вот что с таким делать? Это не лечится ни одной терапией. И если с ним поговорить, то можно самим поверить, что он — это он. Потому что больной человеческий разум выстраивает такие сложные и продуманные картины мира, что диву иногда даёшься.

— Почему так? — спросил я, потому что меня терзало искреннее любопытство.

— Ну, человек утрачивает социальные функции или бежит от общества, и его мозг компенсирует это, затрачивая освободившиеся ресурсы на построение своих миров. Не задумывались, почему у нас так ценятся картины душевнобольных, а в современной литературе так много суицидников, нарциссов и психопатов? Когда одна социальная роль утрачена, существует шанс продвинуться в другой. Творчество, религия, война — всё это способы заполнить пустоту. Вопрос только в цене, которую платишь в душе.

— Вы философ, Сергей Владимирович, — сказал я.

— Нет, — усмехнулся он. — Я психиатр. Просто наблюдаю за людьми почти сорок лет.

Мы прошли мимо поста санитара — здоровенного парня с бритой головой и татуировкой на шее, напоминавшей паутину. И он встал и пошёл за нами, взяв ключи.

— А вот и комната с нашим «афганцем», — произнёс Сергей Владимирович, останавливаясь у тяжёлой двери с номером «17» и маленьким зарешеченным глазком. — Открывайте, Михаил.

И санитар отворил дверь и коротко кивнул, отойдя в сторону, пропуская нас.

— Проходите, — сказал Сергей Владимирович, жестом приглашая меня внутрь. — Только не делайте резких движений. Он не агрессивен, но мало ли.

И мы вместе с главврачом зашли в комнату.

Палата оказалась вытянутой и узкой, сюда помещалась кушетка, которая была правее у стены, тумбочка и стул. Светлые стены и окно с решётками, выходящими во двор первого этажа.

А на тумбочке из ДСП располагался пластмассовый стакан с пластиковой бутылкой воды без пробки. А у стены ближе к окну — унитаз без бачка и раковина с краном.

Ох как мне это всё напомнило камеру ещё в Златоводске, ну хоть туалет есть и раковина, что само по себе говорит о том, что статус у больного достойный.

А на кушетке сидел парень. Ему нельзя было дать восемнадцать. Худой, с впалыми щеками. Русые волосы торчали ёршиком, как у Незнайки. На остром подбородке виднелась рыжеватая растительность. Взгляд у парня был дикий, нижнее веко чуть закрывало радужку серых глаз.

На нём была больничная пижама чуть больше его размера и висевшая мешком. А на ногах ютились шлёпанцы на босую ногу. Он сидел, поджав ноги под себя, и когда мы вошли, медленно приподнялся, словно у него каждое движение давалось через силу, присел, упираясь руками в кушетку по бокам от себя.

Нас он встретил молчанием. Глаза перебегали с меня на главврача, потом обратно.

— Здравствуйте, как вы сегодня себя чувствуете? — спросил Сергей Владимирович тем же радушным голосом, с каким говорил со мной.

— Лучше, чем вчера, — произнёс он. — Мне каждый день лучше и лучше.

— Доктор, оставите нас? — попросил я.

— Конечно, если что, позовите Мишу, любой выкрик, даже громкий шум, — произнёс он и удалился.

— Вы кто? — как только ушёл доктор, спросил у меня человек.

— А какой сейчас год? — вопросом на вопрос ответил я и, видя, что человек замялся, конкретизировал: — Какой год вы помните последним?

— 2003, — произнёс он.

— В 2003 сколько вам было? — спросил я.

— 39, — ответил он.

— А какого вы года рождения? — уточнил я.

— 1964-го, 6-го июля, — произнёс он. — Вы не врач, да?

— Почему вы так думаете? — спросил я.

— Я вижу ваш взгляд и шрамы. Я такой взгляд уже видел, в Афгане