Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская

крови – не его собственной, а царской. За ним шла моя мать, поддерживая его под локоть. Она опустила взгляд и не поднимала его до самого конца. Видимо, Хафра все-таки уговорил жреца. Или пригрозил. Или – я даже не хотела предполагать – показал что-то в храме, что убедило его больше слов.

Когда он остановился в проеме, наступила тишина, такая, что можно было услышать, как в саду качается от ветра финиковая пальма.

Менхеперра поднял руки. Голос его был хрипл, но слова звучали, будто их произносил сам Амон:

– Слушайте, люди Масерии! Слушайте, стражи и почитательницы! Отныне и вовек – да будет записано в Зале Двух Истин! – Он сделал вдох. – Та, что стоит перед вами, названа Амоном и Гором. Та, чья рука пала на царя, была направлена не Исефет, но волей богов.

Люди затаили дыхание. Я дрожала, но старалась глубоко дышать.

– Наш прежний повелитель отвернулся от богов, разрушил храмовый порядок, обесчестил союз между небом и землей. Он осквернил ритуалы, нарушил покой предков, пренебрег законами Маат. И за это – пал.

Он сделал еще шаг, и голос его стал громче:

– Наура, чужеземка по рождению, но избранная по сердцу, услышала голос богов. Она дочь бога. Она принесла жертву, которую не решился бы принести ни один наш воин. Ее дух испытан, ее слова исполнены истины. Да будет она вознесена! Да примет она Белую и Красную короны! Да будет она признана Дочерью Ра, Царицей Масерии!

Я онемела. Стражники рядом со мной воззрились на своего ваджа. Вся площадь молчала.

Меритмут первая опустилась на колени, потом – все хенеретет. За ними, как волна, остальные почитательницы – все, кто был на площади, склонили головы, кроме стражников. Я услышала, как Хенса со связанными руками обеспокоенно выдохнула и, встав на колени, коснулась лбом земли. Я неосознанно метнула взгляд внутрь храма – Хафра тоже стоял, преклонив колено.

Сердце стучало, как тимпан в погребальной процессии. Мне казалось, что я обманываю их всех. Я лгала, я убила, я использовала страх и веру – но теперь… теперь это становилось истиной.

Вадж подошел ко мне. Его лицо было каменным. Он опустился на колени, не сводя с меня взгляда. Это было не признание – это было испытание. Он изучал меня, будто хотел понять, кто перед ним: самозванка или спасительница. И когда он все же опустил голову, все стражники вслед за ним сделали то же самое.

В этот момент, в веневет великого страха и безмолвной силы, когда в храме лежали тела, а над Уасетом восходило солнце, – я стала новой Царицей Масерии.

Глава II

Над рекой еще держалась синяя предрассветная мгла. Хапи казался неподвижным – застывшим, гладким, темным, ни единой волны. Только легкий туман стелился над водой, будто дыхание самих богов, что спустились с неба, чтобы охранять нас в пути. Берега исчезали в дымке, и казалось, что лодка плывет не по реке, а сквозь границу между снами и явью. Тишину нарушал лишь еле слышный плеск воды о борт, будто сама река прислушивалась к нашему присутствию, решая, признает ли она меня своей царицей. Примерно так я с самого детства представляла себе Ахерон[14].

А на берегу нас уже ждал масерский Харон[15]. Помимо крови царя у меня для него платы не было. Мы сели в лодку – я, Хафра, моя мать, Хенса и немой мужчина с веслом. Два места оставались свободными, но ни один из сопровождающих не осмелился сесть рядом. Я изо всех сил старалась держать спину прямо, не выдать дрожи в руках, не броситься в объятия к женщине, которую раньше считали императрицей Латтании. Мы были на виду – а значит, я должна была быть тверда.

На берегу осталось несколько стражников, чтобы помочь подготовить храм к утреннему ритуалу. Жизнь продолжалась. Тела высших чинов выносили на берег – их надлежало обмыть, подготовить к бальзамированию и погребальной церемонии.

Вадж и несколько воинов сели в соседнюю лодку, чтобы сопроводить меня, как новую владычицу, ко дворцу. Хоть мне и было достаточно своих сопровождающих – Хафры и Хенсы, – я не препятствовала, лишь велела им вооружить юношу. Он не отходил от меня ни на шаг.

Как только мы тронулись от берега, он наклонился к моему уху.

– Что-то здесь не так, – тихо прошептал он. – Царя убил не я, Наура. Его пронзил Менхеперра.

Я с трудом удержала на лице маску безмятежности. Все было будто в бреду. Я оправдывала это тем, что не спала почти сутки.

– Хотел сам взойти на трон? – Мой голос звучал ровно, но еле слышно. – Почему же он тогда признал меня?

Хафра едва заметно пожал плечами.

– Твоя мать поговорила с ним.

Я посмотрела на нее. Мать была сосредоточена на водной глади, будто обдумывала что-то. Как она остается такой спокойной?

– Что она ему сказала? – спросила я.

Хафра отвел глаза, смотрел, как луна тает в рассветных волнах, потом произнес:

– Я не знаю. – Юноша закусил губу. – Она сама предложила свою помощь. Но только при условии, что их разговор произойдет за закрытыми дверями.

Я хотела возмущенно всплеснуть руками, но сдержалась. Хафра это заметил.

– Я надеялся, что услышу! – Его слова колыхали волосы у моего уха. – Да и она к тому же умеет убеждать. Прямо как ты.

От этих слов я вздрогнула. Мама… Я снова взглянула на нее, пытаясь поймать ее взгляд. Но она его так и не подняла.

Слуги долго возились, прежде чем, наконец, впустили нас внутрь покоев. За дверью остались стражи – неподвижные и безэмоциональные. Хафра вошел первым: быстрым шагом обошел комнату, заглянул за тростниковые занавеси, проверил каждый угол.

– Поспи, – сказал он, обернувшись ко мне. – Я попрошу, чтобы тебе принесли еду. Посторожу за дверью. Не сомкну глаз.

Он нахмурился – и мне показалось, что это не просто забота. Он чувствовал мою тревогу, как чувствуют запах дыма до того, как вспыхнет пожар. Я кивнула.

– Спасибо, – прошептала я, нарушая тишину, которая, вместе с его присутствием, на миг успокоила внутренний шум.

Я опустилась на кровать. На первый взгляд – роскошная. Мягкие покрывала и подушки из льна, сотканного в северной дельте, гладкие, почти шелковистые. Узорчатые подголовники из слоновой кости, и аромат свежих трав, спрятанных в подголовье, который должен был успокаивать. Все здесь было создано, чтобы человек забыл тревоги и растворился в объятьях Морфея.

Но я не могла.

Хафра сел рядом, провел ладонью по моему бедру – нежно,