Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская

прекрасное, рухнуло на пол, медленно, с достоинством, будто даже божества смерти не осмелились поторопить ее. Лицо Супруги бога исказилось от нестерпимой боли. И она упала на колени.

А царь… он не кинулся на меня. Он пятился. Медленно, будто я была воплощением Сехмет, появившейся тут, чтобы уничтожить все человечество. Его пальцы все еще лежали на рукояти хопеша, но он не обнажил его. Я почувствовала, как уголки моих губ дрогнули в безумной усмешке.

– Наура? – прошептала Октавия.

До этого вечера, я не была уверена, жива ли она. Но сейчас мама стояла передо мной. Целая. Живая.

Я заглянула в ее глаза, такие же, как у меня, змеино-зеленые. Расширенные от шока, блестящие от света храмовых огней. В них застыл немой вопрос вперемешку со страхом.

Я хотела упасть к ее ногам, обнять, сказать, как скучала, как ждала, сказать, что сожалею. Но одновременно я мечтала, чтобы она видела меня такой – алые брызги на лице, на платье, сумасшедшая улыбка. Я хотела, чтобы она видела мою силу. Убедилась в ней.

Позади нее, как трусливый шакал, прятался Верховный жрец. Он схватил ее за локоть, как будто это как-то могло его спасти, и с благоговейным ужасом уставился на тело царицы. А Ситамон отползала к телу сестры, пытаясь дотянуться до ее руки, коснуться в последний раз.

Я убила ее сестру. Я сделала это здесь, в храме Амона – ее божественного супруга.

Но я не могла оторвать глаз от матери. Она была настоящей масеркой: в великолепном платье, в пышном парике, с подведенными сурьмой глазами. Такой далекой и все же до боли родной.

Верховный жрец наконец отцепился от ее руки.

– Наура! – голос Хафры. Резкий, как плеть. Только он смог высвободить меня от маминого взгляда, которого я не могла прочитать. Я резко повернулась к нему. В его глазах – паника и решимость, руки дрожат, но нож направлен прямо вперед, в сторону дверей комнаты, где находился наос. – Царь!

Я обернулась как раз в тот момент, когда он, вместе с Менхеперрой, исчезал в дверном проеме. Хафра не стал ждать моего ответа и ринулся следом. И именно в этот момент Ситамон зарычала от ярости.

Она набросилась на меня без оружия, с кулаками, с гневом, который мог бы сжечь храм ее супруга дотла. Ее ногти вонзались в мое лицо, рвали мои волосы, а удары были беспорядочны, но полны неистового отчаяния.

Не видя куда, наугад я вонзила нож. Один удар. Второй. Третий. Ситамон не отступала. Казалось, ее ярость была бессмертна. Пятый удар. Шестой. Только на девятом она ослабла, руки ее дрогнули, а потом она рухнула рядом с сестрой. Две женщины – две масерки – две мертвые львицы, готовые на все ради своей страны и своих богов.

Мгновение ничего не происходило, но я всем телом ощущала хаос. Исефет. Может, я и правда была ее творением?

Тут я услышала крик. Далеко сзади. Мама. Я обернулась. Все было покрыто пеленой сомнений и недоверия к моим собственным глазам, ушам, ощущениям.

Крик матери доносился со стороны входа в святилище. Я замерла, не ожидая увидеть Хенсу. Она стояла прямо за мамой, в одной руке держала нож, который явно украла с кухни, в другой – плотно сжимала плечо женщины, породившей меня, не давая ей дернуться. Лезвие прижато к горлу. Серебряный отблеск луны скользнул по металлу – я вспомнила, как помогала Сифен резать этим ножом ощипанную птицу. Знала бы я…

Волосы Хенсы – яркие, огненные, словно факел святилища – колыхнулись от ночного сквозняка. В ее безумных глазах не было ни страха, ни сомнения. Только решимость, та, что приходит, когда назад пути уже нет. Она кивнула мне, давая понять, что на моей стороне.

А моя мать… Она смотрела на меня так, будто видела одновременно и своего ребенка, и своего палача. Зачем. Зачем она попыталась бежать?

– Предатель! – проревел царь из глубины главной комнаты святилища. Голос его был булькающий, звонкий, я так и видела, как он брызжет слюной.

Я дернулась. Имя вырвалось, прежде чем я смогла его удержать:

– Хафра!

Все во мне рванулось к нему. Я метнулась к наосу, не чувствуя ног, воздуха, тела. Только биение сердца в горле. Только жар.

Я бежала. Я не знала, что под ногами – гладкий ли пол, капли ли крови, пыль ли, камень. Все слилось в одно темное пятно. В моей голове было только имя, что билось в висках, как заклинание, как просьба, как мольба.

Хафра. Только бы он был жив.

По щекам текло что-то – то ли кровь, то ли слезы, то ли и то и другое вместе. Все было неважно. Только бы он… Только бы он…

Я ворвалась в святая святых с таким яростным вихрем, будто боги услышали меня и шли за мной по пятам. Первое, что я увидела, был хопеш. Он валялся на полу, у подножия наоса. Лезвие – все в крови. Царь лежал рядом. Его лицо застыло в ужасающем изумлении, рот был приоткрыт. Глаза – стеклянные, немигающие. Он умер быстро, но не без осознания происходящего.

Я еще не успела вдохнуть, как увидела Хафру.

Он стоял, тяжело дыша, с руками, сжатыми в кулаки – один из них поднят. И прежде чем я осознала, что происходит, он с силой ударил жреца в висок. Удар был такой сильный, что Менхеперра свалился, не успев вскрикнуть – с хрустом, с глухим, неприятным звуком. Он рухнул прямо в брызги крови царя.

Тишина. Священный наос был окровавлен. Стены храма как будто впитывали происходящее, молча, сурово. Всем павшим здесь молитвы Амону не помогли.

Мы замерли. Он и я. На мгновение. Или вечность.

Мы смотрели друг на друга, не узнавая, но и не опуская взгляда. Как будто если кто-то один моргнет, то второй исчезнет без следа. И когда он шагнул вперед, я сразу сорвалась с места, спрятавшись в его объятиях.

От него пахло кровью, потом, смертью. Как и от меня. Тогда, в этом чужом храме, где валялись тела высокопоставленных масерцев и застыло время, я заплакала.

Слезы полились из меня рекой, как воды Хапи, когда Хнум поднимает свою ногу и перестает задерживать поток в верховьях реки во время засухи. Хафра погладил меня по голове, отчего мои рыдания стали громче. Я уткнулась лицом в его шею и рыдала – не за сестер, не за свою мать, не за убитого царя, не за то, что нас ждет дальше.

Я плакала за себя.

За