Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская

Голова Сатседжет скатилась чуть в сторону, запутавшись в косичках. Больше она не шептала бесполезных заклинаний.

И тишина. Ужасная, всепоглощающая. Только кровь в голове отбивала ритм. Меня затошнило, но я не могла отвести взгляда от головы еще секунду назад живой жрицы.

Кто-то сзади завыл. Кто-то громко упал на колени.

Меритмут закрыла глаза и подняла ладони к небу. То же самое сделала Ситамон, которая вышла из храма перед началом казни.

С лезвия хебета капала кровь. Джеди сильнее сжал мою руку, и я наконец смогла закрыть глаза. Я стояла, вцепившись в руку вражеского сына, и не могла понять – это я дрожу или земля содрогается от плача почитательниц Амона, который на этот раз им не помог.

Глава XV

Я снова, как в самый первый день в Институте, лежала на кровати в гостевой комнате, не представляя, что меня ждет дальше. Прямо с площади, не сказав ни слова, стражники поволокли меня сюда, в мою просторную тюрьму. Они встали у двери, как песчаные статуи, в ожидании новых приказов. Меня не выпускали и никого не впускали, будто уже похоронили.

Лишь однажды один из кормильцев принес в комнату хлеб и глиняный сосуд с водой. Он не произнес ни слова, не смотрел на меня прямо, только скользнул по мне косым взглядом, полным – не жалости, не страха – а ненависти. Я, которая в этот момент ходила по комнате, словно пойманный зверь по клетке, не выдержав этого взгляда, ушла в ванную и закрыла за собой дверь, как будто тонкая створка могла спасти меня от приговора, от взглядов, от будущего.

Я впервые в жизни по-настоящему боялась смерти. Я не боялась боли, казни – именно исчезновения, утраты себя, забвения. Я думала, что знаю, что это такое. Я росла среди рассказов о ляврах, манах и упокоенных родственниках. Они как будто продолжали ходить среди нас. Но в момент, когда я стояла у края, я поняла, что это было лишь глупой выдумкой людей, чтобы справится со страхом неизбежной смерти.

Что чувствовала Сатседжет, когда ее вели по площади? Как в ее глазах выглядел приближающийся с каждым шагом хебет? Что она думала, сидя в одиночестве в учебном Доме, понимая, что уже приговорена? Я не могла перестать думать об этом. Ее последние часы. Последний взгляд в зеркало. Последнее прикосновение к земле. Голова Сатседжет, падающая в песчаную пыль – этот образ вспыхивал в моем сознании вновь и вновь. Как проклятье, от которого невозможно отмахнуться.

Царь Масерии показался мне очень жестоким. Если он был готов так поступить с ней – служительницей, жрицей, молящейся за него каждый день, – то что ждет меня?

Я встала с кровати. Еда осталась нетронутой – хлеб быстро покрылся сухой корочкой. Отпив воды, чтобы унять тошноту, я набрала ванну и пролежала в ней, свернувшись, будто в утробе, час или больше. Там было темно, прохладно, но стены, казалось, тоже поглядывают на меня с ненавистью в ожидании смертельного приговора. Мысли крутились вокруг одного: может, я должна решить все сама? Найти что-нибудь острое в комнате и воткнуть себе в живот?

Но меня прервал одобрительный возглас одного из стражников – настолько громкий, что я услышала его даже сквозь глинобитные стены. Я против воли насторожилась.

Стражники, которые стояли тут до ночного караула, не умолкали весь день. Говорили о своих женах и детях, о строгом начальнике, который стоял им поперек горла, о какой-то последней драке в местной забегаловке. Даже о царе, но как будто избегали этой темы, не успев коснуться. Пересказывали байки, смеялись, спорили. Первые часы я еще надеялась, что услышу что-то важное – какую-нибудь деталь. Но потом сдалась. А после того, как дневных сменили другие два стражника, за дверью было тихо.

Но теперь – громкий, довольный смех. Это было неспроста. Я выскользнула из ванной, натянула обратно несвежее ночное платье и, тихо выйдя в полуосвещенную комнату, присела на край кровати, навострив уши.

– Нам нельзя на службе, Ауи, – гнусаво пробурчал один из стражников. Казалось, он сам недоволен этим запретом.

– Да кто ж об этом узнает, Чари? – ответил голос – басовитый, тяжелый. Я услышала, как он отхлебнул что-то из кувшина. – Ты же никому не расскажешь, малой? – усмехнулся Ауи, и по голосу сразу стало понятно – с этим стражником никто не станет спорить.

– Да я ж вам и принес. Мне самому влетит, если узнают. Так что это вы лучше помалкивайте! – ответил третий голос, и сердце мое сделало резкий скачок. Хафра. Что он задумал?

– Спасибо, малой! – отозвался бас. – А ты пей давай, Чари. Что, пиво первый раз видишь?

– Ну ладно, пропустите к вражеской дочери, – бросил Хафра уже нарочито лениво. – Я ужин принес.

– Да пожалуйста! – с удовольствием отозвался бас. – Почаще бы тебя к нам, парень.

Дверь с глухим толчком распахнулась. Он вошел, неся новый кувшин и свежую буханку. Я привстала не дыша. Он поставил еду на стол, не глядя на меня. Я в какой-то момент подумала, что он уйдет молча, как прошлый кормилец.

Но он вдруг резко схватил меня за запястье, притянул ближе к себе. Его пальцы были, как всегда, горячими, а хватка твердой.

– Зернохранилища. Через десять минут, – прошептал он мне на ухо.

И все. Отпустил и ушел, не дождавшись ответа и хлопнув дверью. Даже не посмотрел мне в глаза. Я осталась стоять, подкошенная его появлением. Зернохранилища? Что он задумал? Как я вообще туда доберусь? Мимо стражи мне точно не пробраться.

Я судорожно оглядывала комнату, как будто надеялась, что стены раздвинутся и откроют тайный проход. Ничего. Только тени, ночной воздух и хлеб, которому не суждено быть съеденным.

Хафра, уходя, рассказал стражникам какую-то историю – судя по их гоготу, очень забавную. Видимо, он все же умел быть обаятельным, когда хотел.

Я легла на кровать, закрыла глаза и попыталась дышать ровно, убеждая себя в том, что у Хафры точно должен быть план. Он ведь не просто так пришел. Минуты тянулись еще дольше, чем раньше.

Стражники за дверью несли какую-то чепуху. Кто-то вспоминал, как однажды разбил любимый кувшин жены, кто-то пересказывал любимую историю про осла. Все это раздражало до дрожи.

Лежать не было сил. Я встала, подошла к столу и все же откусила кусок хлеба – чтобы хоть чем-то себя занять. Желудок вдруг проснулся и предательски громко заурчал. Я быстро дожевала свежий хлеб, потом съела сухую корку, запивая