Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская

стояла у входа в храм, лицо ее было холодным, словно вырезанным из мрамора. Каменная маска. Без жалости, без страха – и от этого было страшнее. Сатседжет нигде не было видно. Два стражника с серьезными лицами перегораживали вход в учебный Дом.

Меритмут стояла чуть поодаль от толпы. Она смотрела на меня пристально, словно выискивая тень лжи на моем лице. Я остановилась рядом с ней.

– Ты знала? – спросила она тихо, но в ее голосе чувствовался металл. Не осуждение – проверка.

– Нет, настоятельница, – солгала я и опустила глаза. Мне почему-то было стыдно перед Меритмут, да так сильно, что тяжело было выдерживать ее взгляд.

Руки задрожали, но я не могла понять – от страха перед наказанием или от ярости на Сифен. Как она могла? Как она могла меня обмануть, знала ведь, к чему все может привести… И еще приведет.

Меня захлестнула волна паники. Ледяной, удушающий страх. Я почти ощущала, как острые лезвия царского гнева разрезают мне спину. Я глубоко вдохнула, пытаясь выровнять дыхание, и заставила себя поднять голову. Толпа все еще возмущалась, кто-то открыто рыдал, кто-то возносил руки к небу.

Я заметила Хафру – он стоял посреди толпы, мрачный и неподвижный, как изваяние. Его темно-карие глаза неотрывно смотрели на меня. Я встретилась с ним взглядом, и он чуть склонил голову. Как будто задавал тот же вопрос, что волновал Меритмут.

Я едва заметно качнула головой. Его брови нахмурились. Он не двинулся, но и взгляда не отвел. Рядом с ним стоял Джеди с закрытыми глазами, подняв ладони в молитве. Его губы едва разлипались, шепча что-то ритмичное, как будто он пытался отогнать нечто страшное и неизбежное.

И тут с аллеи, ведущей от причала, выбежал мужчина. Запыхавшийся, в намокшей от пота и речной воды накидке, он прижал к груди свиток и, даже не обернувшись на изумленную толпу, шагнул вперед – туда, где стояла Ситамон.

Толпа замерла. Возгласы стихли. Птицы на деревьях в саду, казалось, тоже замолчали. Меритмут и Хенса не шелохнулись, превратившись в каменные изваяния, как статуи богов у храма. Сам воздух застыл.

Ситамон приняла свиток и развернула его. Время тянулось мучительно долго. Один вдох. Второй. Сердце стучало в ушах, заглушая все остальное.

– Приказ из царского дворца, – отчеканила Ситамон громко, четко. – Предупреждение уже было, наказание не будет отменено. Слово царя – слово бога. Ответственную за освейскую дочь, решившуюся на побег, – казнить. После казни – дочь латтанского врага заключить под стражу до прибытия царя Небтауи.

Слова эхом отозвались в стенах храма. Молчание длилось лишь один удар сердца. А потом – крик. Снова плач, только еще более душераздирающий. Кто-то упал на колени. Почитательницы Амона выли, как звери, и этот вой растворялся в общем стоне. Ситамон, не оглядываясь, скрылась в храме.

Меритмут все еще смотрела вперед, но ее пальцы едва заметно дрожали. Хенса вцепилась в мою руку, словно я могла спасти ее от судьбы, которую она не разделяла, но чувствовала своим телом.

И тогда со стороны реки появились они. Дюжина стражников. Спокойные, словно такие приказы царь давал им каждый день. Шестеро контролировали толпу, сделав из нее широкий полукруг, словно сейчас должно было начаться представление. Меня оторвали от Хенсы и Меритмут и грубо поставили в самую гущу зрителей, словно не понимая, кто я.

Я стояла, наблюдая, как несколько масерцев что-то несут.

– Хебет, – прошептал знакомый голос у меня над ухом.

Джеди. Я узнала его раньше, чем услышала. Запах – мягкий, теплый: спелые фиги и тертый кориандр, он пах надеждой на то, что все это – лишь дурной сон. Но я не обернулась – в тот момент тело просто меня не слушалось.

Хебет – незнакомое слово, теперь обретало тело, форму, запах. Это была не просто конструкция – это был приговор, вырезанный в дереве и металле. Два столба, обтесанных грубо, словно с поспешностью, врастали в основание, между ними – выемка, в которую клали шею приговоренного. Над всем этим нависал огромный бронзовый нож, отполированный, но со следами ржавчины на краях – как будто он помнил каждого, кому когда-либо отсекал голову.

Я взглянула на него с тревогой, не понимая, что это, но ощущая, как внутри растет беспокойство. Я видела смерть. Не раз. Отец любил гладиаторские бои, и мы всей семьей посещали их, располагаясь в императорской ложе. Там смерть была зрелищем – ее ждали. Толпа гудела, выбрасывая вниз пальцы, подталкивая к последнему удару, требуя крови.

Но сейчас все было иначе. Толпа не кричала – молила, чтобы случилось чудо, чтобы неизбежность обошла стороной. Для кого-то Сатседжет была подругой, для кого-то – наставницей, сестрой. Несмотря на эти восковые фигурки с иероглифами имен моих соотечественников, лявра их побери, даже мне в тот момент не хотелось ее смерти.

Стражники, установившие хебет, обменялись короткими взглядами, и один из них махнул рукой другим, тем, что дежурили у дверей учебного Дома. Те открыли двери. И вскоре под руки вывели Сатседжет.

Она не дрожала, не пыталась вырваться – но дыхание ее было неровным. Ее руки были связаны за спиной непрочной веревкой. Стражники вели ее твердо, но без грубости, почти осторожно. Будто и они понимали, что казнят не преступницу, а человека, которого все здесь любили. Ее спина была прямая, а подбородок гордо поднят. Некоторые почитательницы Амона пытались прорваться к ней через толпу, но остальные женщины сдерживали их, умоляя одуматься.

Я стояла, будто приросла к земле, не в силах сделать ни шага, ни вдоха. Сатседжет подвели к опасной деревянной конструкции. Я видела, как на ее лбу выступили капли пота. Когда они уложили ее шею в выемку, черные косы упали на ее лицо, но она не двигалась. Лишь начала нашептывать какие-то заклинания, которые доносились до моего слуха:

– …соединила свою голову и шею на небе и на земле… Пусть ничто не разъединит их… сделай меня сильной против палача моего божественного отца…

Я инстинктивно шагнула вперед – будто могла остановить, спасти, выдернуть ее в последний момент, но Джеди, все еще стоявший сзади, схватил меня за руку.

– Не смотри, – прошептал он.

Но я смотрела.

Стражник в льняных одеждах шагнул к устройству. Он не читал молитв, не вел ритуалов – все уже было решено. Он только дернул за веревку, привязанную к смертельному орудию.

Все задержали дыхание. Кто-то отвернулся, кто-то закрыл глаза.

Бронзовое лезвие сорвалось и обрушилось вниз со звуком, который я не забуду никогда. Ни визга, ни крика. Только глухой, плотный хлюпающий звук,