Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская

что снова тру губы подушечками пальцев – привычка, оставшаяся с детства. Мама всегда одергивала меня за это. Я резко опустила руку и, не говоря ни слова, подошла к Хафре, опустившись рядом.

– Твоя взяла. Я остаюсь. Пока что, – твердо проговорила я, глядя вперед, в темноту амбара. – Но после того разговора, свидетелями которого мы обязаны стать, ты клянешься всеми богами, в которых веришь, и всеми людьми, кто тебе дорог, что покажешь мне проход в этом саду. И лявра тебя побери, если не сделаешь этого.

Он смотрел на меня с прищуром, сдвинув брови, будто пытаясь понять, серьезно ли я. Но уголки его губ предательски дрогнули, и он не сдержал усмешки.

– Извини, но… – Он тихо засмеялся, прикрывая рот рукой. Смех получился странный, будто приглушенный, – скорее булькающий, чем настоящий. – Да, в общем. Согласен.

Я протянула руку вперед, настаивая:

– На моей родине принято жать руки после заключения договора.

Хафра на миг замер, потом, снова усмехнувшись, ответил на рукопожатие. Его пальцы были теплыми и крепкими.

– Смешная ты, вражеская дочь, – тихо сказал он, когда я чуть встряхнула наши руки, как учили меня в детстве.

Глава XIII

– Луций, ну чему ты учишь нашу дочь? Она и четырнадцатого года своего не прожила. – Мама отложила серебряную вилку с таким звоном, будто объявляла войну, и по привычке провела ладонью по округлому животу. Уже несколько месяцев она во время ужина предпочитала ложиться на отдельное ложе, чтобы иметь возможность откинуться назад, не стесняя движения ни себе, ни остальным. – Тем более, у нас так редко не бывает гостей. А мы все об одном.

Разговор прервался. Отец замолчал на полуслове, а я, с интересом подперев щеку, приготовилась наблюдать за началом семейной схватки. Пока рабы и рабыни меняли блюда, мама молчала. Мульсум – вино с медом для аппетита, овощи, оливки в масле и паста из них – все в привычном ритме. Но теперь стало понятно – с главным блюдом пришел и ее час.

– А что, по-твоему, не так, Октавия? – уточнил отец, не спеша отрезая щедрый ломоть фаршированной птицы. Утром этот гусь еще прохаживался по заднему двору, важно щипал траву, не ведая, что удостоится чести стать украшением императорского ужина.

Император сидел как всегда: с выправкой человека, привыкшего к власти с ранних лет. Его лицо было изображено на новых роульских монетах – резкие, выточенные временем черты, высокий лоб, прямой нос и тонко очерченный рот. Темно-русые волосы были аккуратно зачесаны назад, подчеркивая ровную линию скул, а теплые карие глаза смотрели с таким вниманием, будто заранее знали все возможные ответы. В этой спокойной уверенности и было то, что подчиняло – без крика, без угроз.

– Как ты можешь говорить о времени, когда твоя дочь будет у власти? – Мама заговорила тихо, но с нажимом. – Давать ей этими разговорами надежду. Будто в Латтанской империи когда-либо трон занимала женщина.

Отец жевал медленно, вдумчиво. Потом, удобно устроившись на боку, усмехнулся:

– Ну и что ей мешает стать первой?

– Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку, – бросила мать и, словно подчеркивая завершенность своей мысли, съела ложку любимой оливковой пасты. Рабы не убирали ее со стола даже на время десерта.

– Никто и из моих предшественников не думал, что мы рискнем атаковать Аштеррет и замахнемся на Масерию, – напомнил отец, играя голосом, как опытный оратор на форуме.

– Ты – в этой истории Юпитер, – отрезала Октавия. – А она всего лишь женщина.

Я едва заметно усмехнулась. Конечно, мама не поймет. Но споры всегда были моим любимым занятием. Особенно такие.

– Что мне может помешать, правда, мама? Мы с отцом бесконечное количество раз обсуждали при тебе наши стратегии.

– Повтори же ей, дочь, – сказал отец, улыбнувшись с тем особым одобрением, которое было мне дороже подарков. – Может, она просто забыла.

Я выпрямилась, словно готовясь к выступлению перед толпой, и с напускной торжественностью провозгласила:

– Отец выйдет к народу и скажет: боги дали знак. Моя дочь – не просто женщина, но отмеченная Юпитером. Как Веста хранит священное пламя Латтании, так и она сохранит Роул и всю империю. Не женщина восходит на трон – но посланница богов!

Отец засмеялся с искренним восторгом и глотнул вина. Мама, не проронив ни слова, съела еще ложку зеленой пасты, словно тем самым гасила внутри себя вспышку.

– И я ведь не первая женщина, которой поклоняются, – добавила я, удерживая торжественный тон. – Вспомни Ливию. Вспомни Юлию Домну. Народ уже знает, что такое женская власть, просто он не говорит об этом вслух.

Мама подняла на меня глаза, в которых читалось не раздражение – нет, нечто большее. То ли страх, то ли тревога.

– Что же, опустим тот момент, что Ливия была женой Октавиана Августа, а Юлия – супругой Септимия Севера, – сухо произнесла она. – Их принимали потому, что за ними стояли императоры. Тебя не примут как главнокомандующую армии. Никогда. Мужчины не подчиняются женщинам.

Я чуть склонила голову и тихо, но отчетливо парировала:

– Но как Матерь нации – примут. Как волчица вскормила Роула и Рема, так и я буду защищать наш народ. Люди привыкли, что женщины правят из тени. Те же Ливия Друзилла, Юлия Домна. Если сказать, что я лишь направляю совет сенаторов и генералов – формально все останется на своих местах. Мужчины при власти, а я лишь направляю их.

Мама замолчала. В воздухе повисла тишина, вязкая, как мед, который добавляют в разбавленное вино. Я чувствовала, как горят мои щеки, как учащенно бьется сердце – я знала, она не сдастся без последнего слова.

– Что ж… заговорщиков никто не отменял, – наконец произнесла она, глядя в сторону.

Но я уже была готова. Я проговаривала это про себя сотни раз, в темноте своей спальни, на рассвете, в уединенных садах:

– Император жив, пока живы его люди. Я создам свой корпус преторианцев. Из жителей Аштеррета, из покоренных. Они будут обязаны мне жизнью. Я назначу на важные посты не титулованных, а простых граждан. Буду читать переписку сенаторов и полководцев, как Тиберий. Буду платить за доносы. Разделю командование между генералами, чтобы никто не мог стать слишком властным. Я буду выходить к народу. Посещать военные лагеря. Давать легионерам то, что сенат никогда им не даст…

Я говорила быстро, с жаром. Боялась, что кто-то вот-вот меня прервет – а мне нужно было успеть сказать все. Но я не успела.

– Хватит, – прервала меня мама. Голос ее был негромким, но в нем звенела сталь: она поняла, что я