Лекарь Фамильяров. Том 11 - Александр Лиманский

— Чем ты проверял? — сказала Ксюша.

— Пальцем! — сказал Саня

— Вот! Вот этот отпечаток пальца теперь часть интерьера! — сказала Ксюша

Потом голоса стихли, и через несколько минут, проходя обратно, я услышал совсем другой разговор. Подслушивать я не собирался, но коридор с частично покрашенными стенами разносил звук, как есть.

— Саня, я боюсь, — голос у Ксюши был тихий, — это же не пса за ухом чесать. Это зверям в голову лезть будут! А я должна их держать. Вдруг им станет больно? Вдруг я не смогу успокоить?

Валик прошуршал и остановился.

— Да ты лучшая! — Саня включил свою поддержку на полную громкость. — Да если что, я рядом, подстрахую, я и с этим гипнозом разберусь, делов-то!

— Знаю я твою помощь. — сказала Ксюша, — нет уж, спасибо. Пены мне хватило.

Тишина вышла обиженная. Шуршание возобновилось в два инструмента, порознь, по разным стенам.

Вмешиваться я не стал и здесь. У этих двоих был свой способ мириться, проверенный, это работа. Минут через десять, судя по звукам, лоток с краской уже переезжал от одного к другому и обратно, а спор о фактуре перешёл в мирное русло взаимных придирок.

— Держи ровнее, капает же.

— Это ты держи. У тебя рука после валика дрожит.

— У меня рука хирургическая. Хочешь, ровную линию от пола до потолка проведу? Без уровня.

— Проведи.

Пауза. Потом шорох, длинный, на всю стену.

— Ну… почти.

— Красиво почти. Оставим, будет наша подпись.

Уходя из крыла, я услышал финал.

— А ведь когда-нибудь мы будем красить свою стену, — сказал Саня мечтательно.

Ксюша не ответила. По шороху кисточки я бы сказал, что она улыбается, но доказать это в суде не смог бы.

* * *

Вечером, когда клиника закрылась, мы остались вдвоем со Смолиной в ординаторской.

Начинать пришлось издалека.

— Прежде чем я поставлю вам задачу, вам нужно узнать последнее, чего вы не знаете об этой клинике. Вы в курсе про говорящих. Про Нюшу, Феликса с Паскалем. Это была не вся тайна.

— Я предполагала, — спокойно сказала Смолина.

— За фальшивой стеной старого стационара живёт дракон.

Пауза вышла короче, чем я рассчитывал.

— Вид?

Вот за это я её и ценил. Не «вы шутите», не «этого не может быть». Вид.

— Неизвестен. Единственный экземпляр, вырос из яйца, сейчас размером с крупного пса и продолжает расти. Разумен полностью. Телепат. Вчера впервые вышел на связь.

— Документов, полагаю, нет.

— И не будет.

— Чем он питается?

— Всем, что даёт Феликс по ведомости. Аппетит растёт с телом.

— Наблюдения ведёте?

— Журнал замеров с первого дня. Вес, длина, температура, активность. Покажу.

— Я хочу его осмотреть. Как врач. Когда-нибудь, когда он сочтёт возможным, — она сама себя поправила на ходу, и эта поправка сказала мне больше любых заверений, пациента с разумом она уже записала в пациенты с правом голоса.

— Он решит сам. Я передам.

— Ясно, — Смолина сложила руки на столе, — показывайте задачу.

Задачу я описал целиком, сеансы, блокированная память, роль Вэллора, роль Ксюши, препараты Петровича. Смолина слушала до конца, не перебив ни разу, и по мере рассказа лицо у неё делалось всё более официальным.

— Михаил Алексеевич. Я скажу как врач, вы за этим меня и позвали. В разум неизученных химер полезет существо, которое само не изучено. У нас нет протоколов, литературы, и права на ошибку. Это может убить их психику.

Каждое слово было правдой, скидок в этой правде не было.

— По-другому, никак, — ответил я, — другого пути к лаборатории нет, а время играет против тех, кто там остался. И именно потому, что это опасно, на эту задачу я ставлю вас. А не кого-то ещё.

Смолина молчала. Она взвешивала, я видел эту работу по её неподвижности.

— Я согласна. Но у меня условие. Слово. Если я почувствую, что им плохо, вы прекращаете. Не он решает. Не вы. Я.

— Слово принимаю, — сказал я сразу, без торга.

Торговаться тут было не о чем. Мне на этой задаче и нужен был человек, который остановит сеанс поперёк моего и драконьего мнения, и сделает это раньше необходимого. Предохранитель, который не плавится от авторитетов.

Смолина забрала листок с раскладкой препаратов.

— Я распишу протокол для Петровича. Дозировки по весу, кратность, антидоты. К утру будет, — сообщила она.

В дверь постучали. Любовь Степановна, оставшаяся после смены проконтролировать Санину покраску, заглянула в ординаторскую, и по лицу её было видно, что новость приятная.

— Миша, к тебе пришли. С тортом.

В холле стояла Олеся с коробкой, перевязанной лентой, и Любовь Степановна уже принимала торт из её рук с профессиональной цепкостью интенданта.

— Торт я забираю в ординаторскую, — объявила она, — порежу по-людски, а то знаю я вас, докторов, вы и торт скальпелем располосуете.

— Торт команде, — Олеся отдала коробку, — за греленей. Считай это авансом от кафе будущим сотрудникам. Ну, где мои звери?

Своих зверей она получила. В новом крыле, у настила, грелени провели на гостье полную штатную процедуру, обнюхали с двух сторон, приложились боками, замерли на мгновение, снимая показания, и коротко посовещались урчанием на два голоса.

— Что они делают? — спросила Олеся.

— Замеряют твой уровень несчастности. Решают, надо ли тебя спасать.

— И как я?

— Судя по тому, что никто на тебя не лёг, ты счастливый человек.

Олеся засмеялась и села прямо на пол, у настила. И тут выяснилось, что процедура была не закончена, тётка неторопливо подошла и улеглась ей на ногу, всем весом.

— Всё, — сказала Олеся, — я пропала. Миша, я никогда отсюда не встану.

Мелкий тем временем обследовал снаружи её сумку, и, судя по целеустремлённости, планировал обследовать ещё и изнутри.

— Так, — Олеся посмотрела на одного, на вторую, и я узнал её рабочее лицо. — Имена. Ты, — она подняла мелкого на руки, и тот заурчал, — будешь Рогалик. Мелкий, кручёный и в любую щель пролезешь.

Рогалик урчанием подтвердил вступление имени в силу.

— А ты, Плюшка. Тёплая, мягкая и основательная.

Плюшка на ноге даже не шевельнулась, из чего следовало, что имя принято и обжалованию не подлежит.

Дальше пошли дела. Марина выделила под зверей каморку рядом с залом,