Лекарь Фамильяров. Том 11 - Александр Лиманский

— Мне? — Феликс раздулся на полке вдвое, — молчать? При исполнении⁈

— Считай это спецоперацией. Режим радиомолчания.

— Радиомолчание, — повторил Феликс, и слово ему понравилось. — Это другое дело. Радиомолчание, это по уставу. А за молчание ставка за вредность полагается? — Нюша смотрела на меня честными глазами, — молчать вредно. Я читала… ну, слышала. Яблоки снимают вред.

— Полагается. Яблочный паёк на весь день комиссии, — сказал я.

— Тогда я молчу уже сейчас, — сказала Нюша и выразительно замолчала.

— Шеф, — Паскаль махнул хвостом с подушки, — а мне инструктаж вообще зачем? Я невидимый. Я, эталон конспирации!

— А единица на стекле? — Феликс кивнул в сторону садка. — Ей радиомолчание доводить?

— Пчела, это единственный житель этой комнаты, — сказал я, — с полным пакетом документов. Медкарта, история болезни, назначения. Пусть жужжит сколько хочет, она у нас образцово-показательный пациент.

— Возмутительно, — оценил Феликс. — Самый легальный сотрудник — насекомое.

Денисов тем временем уже писал на ходу, в блокноте, своим убористым почерком.

— Я займусь личным делом для вашей аттестации, — сказал он, — Его нужно подать до инспекции, чтобы процессы шли параллельно, иначе потеряем месяц. Времени нет вообще, поэтому я начну сегодня.

— Что вообще в этом личном деле? — спросил я вслед, — дипломов у меня нет, кроме базы.

— Дипломов нет, — согласился Денисов, — есть двухлетняя практика с журналом на девятьсот случаев, письма благодарности, включая одно от Гольдмана, и статистика исходов, которую я сегодня сведу в таблицу. Комиссии нужны основания. Я им дам основания такой толщины, что читать устанут.

Он ушёл в ординаторскую, а я пошёл в новое крыло. Решать пункт первый.

Он как раз чувствовал себя возмутительно хорошо для зверя, которого нельзя было оставить и выписать.

Волкодав встретил нас стоя, хвост работал, миска сияла вылизанной. У задней лапы пса, привалившись боком, лежал Рогалик и урчал на рабочей мощности. Грелень назначил себя в отделение реабилитации сам, ещё вчера, и пёс принимал процедуры с достоинством.

— Смотрите, какая идиллия, — сказала Смолина, — а теперь цифры.

Цифры мы сняли вдвоём, перекрёстно, она по приборам, я руками.

[Вид: Угольный Волкодав — Состояние: стабильное — Целостность оболочки Ядра: 46% — Регенерация: активна — Прогноз до безопасного порога: 6–8 суток]

Руки говорили то же самое. Швы чистые, каналы держат, воспаления нет. Оболочка Ядра тонкая, сорок шесть процентов там, где для жизни без круглосуточного контроля нужно хотя бы шестьдесят пять. Сними инфузии сейчас, отправь его домой, к хозяину с тренировочным ошейником и интернетом, и через двое суток мы получим повторный перегрев, а второго такая оболочка не переживёт.

— Медицински не готов, — подвела итог Смолина, — шесть суток минимум, лучше восемь. Комиссия через три дня.

— Юридически, его здесь быть не должно, — сказал я, — боевой пёс третьего уровня со следами полостной операции на Ядре в пет-пункте. Денисову даже статью искать не придётся, инспекция сама продиктует.

Смолина стояла над пациентом, скрестив руки, и смотрела на пса, как на задачу, у которой жирно перечёркнуты все три стандартных решения.

— Выписать, потеряем зверя. Оставить, потеряем клинику. В старый стационар перевести нельзя, там свои секреты и стройка.

— Точный эпикриз.

Дверь открылась, и в палату вошла Любовь Степановна с миской. Пёс среагировал на миску всем корпусом, Рогалик недовольно переурчал, пациент дёрнул прогреваемую лапу.

— Кормлю по граммам, как Екатерина Андреевна расписала. И этому вон, — она кивнула на Рогалика, — тоже принесла, раз уж он тут сутками на посту. Поставила его на выездное довольствие, так и запишем.

Рогалик приоткрыл один глаз, оценил миску и снова включил урчание, не сходя с лапы пациента. Совмещать он умел.

Тут Любовь Степановна посмотрела на наши лица и поставила миску.

— Так. О чём совещаемся? — спросила она.

— О вторнике, — сказал я.

— А, — Любовь Степановна поставила миску и вытерла руки о халат. — Тогда и я со своим. Миша, а он у меня в базе до сих пор висит как «первичный осмотр»! Если комиссия сверит кассу с палатой, я по статье пойду за художественную самодеятельность!

— Не пойдёте, — ответил я.

— Та я-то, может, и не пойду, я женщина юркая. А вот касса моя, прямиком в акт. Пёс на инфузиях за восемьсот рублей осмотра, это ж не касса, это анекдот, а за такое в актах пишут «фальсификация».

Мелькнул и вариант с Гольдманом, у того клиника с любыми лицензиями, пса приняли бы за час. Мелькнул и погас. Гольдману я собирался нести просьбу о рекомендации, и приносить вместе с ней доказательство нелегальной операции третьей категории значило вручить ему рычаг, которым он рано или поздно воспользуется. Услуги Гольдмана стоили дорого даже по одной простой просьбе.

Она была права. Правы были все, Смолина со своими шестью сутками, Денисов со своей статьёй, Любовь Степановна со своим анекдотом.

Собрался полный тупик, со всех четырёх сторон, и ни в одну из них не было выхода.

— Значит, так, — сказал я, — на лечении не экономим ни рубля и ни капли. Инфузии, контроль, Рогалик по графику. Это не обсуждается. Остальное… До вечера думаем все. Каждый со своей стороны.

Из палаты я выходил без единого решения в голове. Пёс за стеклом проводил меня взглядом и вернулся к миске, из всех присутствующих он один был совершенно спокоен за своё будущее.

* * *

Саня прибыл в кафе «У Марины» в статусе, который сам для себя определил как «прораб особого назначения».

При нём был рулон миллиметровки с чертежом, ящик инструмента, шуруповёрт в кобуре из ремня и гонор на личный проект шефа. Каморку он оглядел взглядом хозяина будущей стройки и достал карандаш.

Карандаш он донёс до стены, но не дальше.

— Тут не сверлить, — сказала Марина, возникнув в дверях каморки с половником. — У меня через стенку витрина. Пыль полетит, полетишь следом.

— Мне крепёж под настил…

— Крепи в пол, он переживёт. Стенка не переживёт. Дальше, вот отсюда и досюда, санитарная зона, туда с ящиком не заходить. Тут ходят официанты, инструмент на проходе не бросать. Вопросы?

Саня посмотрел на половник. Инструмент был литра на полтора.

— И последнее, — сказала она, — с двух до четырёх у меня выпечка, тесто подходит. В это