Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

свои ручки к груди, – братцы, помилосердуйте! Я бедный человек, извозчик, своим трудом на хлеб зарабатываю, не каждый день сыт бываю. А вот этот ферт в шубе отнял у меня лошадей с телегою да меня самого на полном ходу сбросил на дорогу – чуть все кости я себе не переломал.

Надворный советник поглядел на карлу изумленно.

– Что же это ты, братец, врешь… – начал было он, но его прервали негодующие выкрики товарищей по камере.

Шаромыжники и мазурики, услышав жалобные речи карлы, пришли в возмущение и вознамерились поучить его благородие христианскому смирению и любви к ближнему. Может, они искренне хотели отомстить за поругание бедняги, а может, просто скучали и нашли себе отличный повод развлечься – с точностью сказать сложно. Так или иначе, мазурики вышли из своих мрачных углов, окружили Аминина и стали медленно наступать, выкрикивая такие слова, которые, пожалуй, не всякая дама захочет услышать, не говоря уже о надворном советнике.

– Ну-ну, братцы, угомонитесь, ведь это все вранье, – не теряя хладнокровия, говорил Аминин, понемногу отходя в дальний угол и зорко следя за наступающими. – Кому вы поверили – карле, шуту? Он соврет – недорого возьмет, это работа его такая, врать да развлекать. Вы лучше меня послушайте, я вам расскажу все, как было на самом деле.

Увы, голос разума потонул в неприязненных криках сокамерников. Больше всех неистовствовал сам Лисун, извергавший из уст своих ужасную брань. Он кричал, дрожал от ярости, а борода его тряслась, как у бешеного, каковых сам Господь Бог велел помещать в смирительную рубашку и уж ни в коем случае не давать им в руки вилку или другой острый предмет, очень болезненный при тыкании в глаз.

Первым на Аминина, однако, кинулся вовсе не карла, а верзила Вареный и, не мудрствуя лукаво, залепил надворному советнику кулаком в лоб. Правда, немного промахнулся: там, где только что была голова Аминина, оказалось пустое место. Феликс Васильевич увернулся, и кулак ударил в стену с такой силой, что, казалось, должен был пробить ее насквозь. Однако, вопреки ожиданиям, ничего не пробил, но лишь отвратительно хрустнул.

Секунду Вареный изумленно глядел на свою повисшую кисть, потом взвыл и прижал ее к груди.

– Разве можно драться так опрометчиво, – укорил его надворный советник. – Следует прежде оценить силу и возможности соперника, и только после этого идти в атаку…

Закончить душеспасительную речь ему не дали – на него, молотя воздух кулаками, бросились сразу несколько шаромыжников. Разумеется, враги должны были растоптать его в одно мгновение, однако вышло по-иному. Оказалось, что надворный советник обладает каким-то волшебным мастерством. Все попытки супостатов уязвить его кулаком ли, ногой ли, или просто схватить за грудки оканчивались позорнейшей неудачей. Он ловко уклонялся, закрывался одним противником от другого, наносил короткие, но болезненные удары, от которых враги начинали подвывать и отступать назад и совершенно уже не думали ни о каком нападении. Появись тут знаменитый капитан Лукин, хорошо знакомый с заморской жизнью, он непременно узнал бы в экзотическом танце Аминина приемы английского бокса. Но противники надворного советника никогда не бывали в Англии, и оттого были легко побиты всего одним бойцом.

Очень скоро драка прекратилась сама собой – шаромыжники расползались по углам, ворча, потирая ушибленные места и с вполне понятным страхом поглядывая на обидчика, сумевшего так ловко одолеть пятерых человек, не считая карлу, который сам в драку не бросался, а только бегал вокруг и подзуживал.

– Никак невозможно христианской душе с его благородием драться, – с чувством провозгласил беглый крестьянин Захар Матвеев. – Ведь это же истинный дьявол, а не человек!

Услышав такое, Аминин только усмехнулся, а карла от ярости завертелся юлой.

– Какой он дьявол?! Никакой он не дьявол! Просто вдарить надо покрепче, а то машете руками, как кисейные барышни, – заверещал Лисун.

Но бойкость его совершенно не понравилась сокамерникам. Услышав Лисуна, Захар Матвеев поглядел на него чрезвычайно недобрым взглядом.

– Кто это тут барышни? – спросил он хмуро. – Кого ты, коротыш, барышнями назвал?

Тут все до одного мазурики повернулись и поглядели на карлу еще более недобро – даже громила Вареный, который тетешкал сломанную руку и которому, казалось, было уже не до философических разговоров.

– Братцы, это ж он виноват! – раздался чей-то фальцет, которого Аминин не распознал, поскольку не со всеми сокамерниками успел еще познакомиться, отчего некоторых бил так, вприглядку, не зная даже имени-отчества. – Это из-за него нам по сусалам надавали!

– Бей его, паскуду! – мстительно сказал Захар. – Лупцуй сквернавца до кровянки!

Карла, соображавший очень быстро, не стал тратить время на мольбы и увещевания, но ловко, словно крыса, забрался под тюремную лавку. Оттуда, впрочем, он был немедленно извлечен могучей дланью Вареного и повис в воздухе вверх ногами, попискивая и раскачиваясь, как какой-нибудь диковинный овощ.

– Ты держи его, обезьяна такого, а мы по очереди будем подходить и ум в него вколачивать, – велел Захар.

Мазурики кровожадно засмеялись, карла обреченно закрыл глаза. Сморщенное личико его выражало лишь кроткую покорность судьбе. Первым подошел Захар, сжал крепкий свой кулак и размахнулся уже, чтобы вдарить посильней. Но тут в экзекуцию вмешался надворный советник.

– Ну-ну, – произнес Феликс Васильевич примирительно, – не стоит заходить слишком далеко. Мне кажется, наш друг уже довольно наказан страхом и перспективою быть избитым до полусмерти.

Захар Матвеев покачал головой: нет, надо бы для ума хоть раз ему вдарить – и покрепче. А умрет он от этого или жив останется – это уж как Господь Бог расположит.

– А я говорю: довольно. – В голосе надворного советника лязгнула сталь. – Отпустите несчастного.

Ворча и переглядываясь, карлика все же отпустили – никто не посмел перечить Аминину, так велик был его авторитет после недавней славной виктории.

– Что же с ним делать таперя? – с недоумением вопросил Вареный. – Ни бить, ни убить не позволено, а терпеть никак нельзя.

Надворный советник открыл было рот, чтобы прояснить этот сложный вопрос, как вдруг карлик, лежавший на полу как мертвый, вскочил на четвереньки и, порскнув к двери, загрохотал в нее что было сил.

Очень скоро загремел засов, дверь открылась и явился заспанный нижний чин.

– Ну, чего тебе, – сказал он недовольно, – чего беспокоишь почем зря?

– Передай господину приставу: желаю сознаться в преступлении, – быстро заговорил карла, поглядывая на Аминина.

– В каком еще преступлении? – Тюремщик зевнул – видно было, что ему очень неохота куда-то тащиться.

– В наистрашнейшем, – быстро отвечал карла, – в самом ужаснейшем.

Тюремщик вздохнул, покумекал немного, решил, что, раз преступление такое страшное, дважды, наверное, ходить туда и сюда не стоит, и вывел карлу вон.