Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

на надворного советника с изумлением – не шутит ли? Но Феликс Васильевич был совершенно серьезен. Босачёнок думал недолго и махнул рукой – где наша не пропадала, кто не рискует, тот не пьет шампанское! Трудно сказать, пробовал ли Сенька шампанское хоть раз за всю свою цыганскую жизнь, но рисковал он явно не впервые. Однако сегодня судьба окончательно отвернулась от цыгана, и он не только шампанского не выпил, но и последние подштанники проиграл.

– Продулся до без штанов, – проговорил он, скалясь неуверенной белозубой улыбкой и, видимо, надеясь все-таки, что уж нижнее белье с него Аминин снимать не станет. Но тот имел на это дело свой взгляд.

– Продулся – так разоблачайся, – велел надворный советник холодно.

Босачёнок схватился за голову.

– Смилуйся, твое благородие, – зашептал он в отчаянии, – как же это я голый буду перед всем христианским людом сидеть?

– Не хочешь, значит, голым сидеть? – спросил его надворный советник все тем же ледяным тоном. – А зачем, скажи на милость, играть садился?

Босачёнок повесил голову: бес попутал. Это он его под руку толкал, нечистый.

– И на что еще толкал тебя бес? – полюбопытствовал Аминин и вдруг, не торопясь, но очень уверенно взял цыгана за горло. – О чем вы там все вместе в углу говорили? Не обо мне ли, случаем?

Цыган выкатил глаза, покраснел от удушья.

– Не убивай, твое благородие, – захрипел он. – Не убивай! А убьешь – тебе же хуже. Не посмотрят, что ты чистая публика, в каторгу сошлют.

– В каторгу, говоришь? – сощурился надворный советник. – Может, и в каторгу. Но уж лучше самому убить, чем быть убитым, верно я говорю, цыган?

В лице Босачёнка отобразился настоящий ужас. Стало ясно, что чистый господин не такой уж чистый и ему человека убить – что мышь камнем пристукнуть.

– Христом Богом молю, – заныл он, – пощади, не погуби!

Секунду глядел на него Аминин, потом кивнул, внезапно смягчаясь, и убрал руку.

– Ладно, не стану я тебя убивать. Только скажи, чего ради захотели вы меня прикончить?

– Да ведь нельзя тебя не кончить, коли ты такой могучий боец, – отвечал цыган необыкновенно искренне. – Ведь если тебя не убить, ты же рано или поздно сам всех порешишь.

– Так, значит, ты полагаешь? – невесело усмехнулся Аминин.

– Всенепременно, – убежденно отвечал Босачёнок.

– Ну, и как же вы хотели всё дело обстряпать?

Босачёнок отвечал, что он должен был дождаться, пока Аминин уснет, потом шумнуть остальным, и они бы его, сонного, забили до смерти. У них и камень есть для таких случаев, в дальнем углу припрятан.

– Что же, прямо так камнем и забить? – удивился Аминин. – А того, что вздернут вас, не боитесь? Всё же дворянина убьете, голубую кровь.

Цыган только усмехнулся в ответ. Голубая там, не голубая – кому какая разница, все равно каторга, а то и виселица. Но это только в том случае, если узнают.

– Как же не узнают, если камнем голова пробита? – хмыкнул надворный советник.

Босачёнок кивнул: прав его благородие, камнем – это так, на крайний случай. А по-настоящему, конечно, они его удавят – снурком. И обставят дело так, словно он сам повесился.

– Шнурком, значит, – задумчиво проговорил Аминин. – Шнурком – это интересно. И кто же это у вас такой ловкий?

– Есть тут один, Козюля, грабежом промышляет, природный душегуб. Ему что человека, что мышь удавить – разницы никакой.

– Брешет твой Козюля, – недоверчиво заметил надворный советник. – Одно дело – на воле человека порешить, и совсем другое – в четырех стенах. Здесь и свидетели, и охрана тюремная.

Цыган усмехнулся: а что свидетели – свидетели все спят. А с охраной и договориться можно. Вот, например, прошлой ночью…

Тут Босачёнок испуганно умолк, поняв, что сболтнул лишнего.

– Так и что прошлой ночью? – подбодрил его надворный советник.

Босачёнок глядел на него исподлобья – а ничего!

– Ясно, – хмыкнул Аминин, – выходит, это Козюля ваш придушил Измалкова…

Босачёнок пробурчал, что ни про какого Измалкова слыхом не слыхивал и вообще ничего не знает. Надворный советник кивнул задумчиво – это как раз понятно. Непонятно другое: как Козюля оказался в камере Измалкова, где того держали отдельно от всех прочих? Правду сказать, не видит он никакого другого средства, кроме как договориться с охраной. Но кто же этот охранник?

Аминин внимательно смотрел на цыгана.

– Знать не знаю, – отвечал тот сердито. – Хоть режь ты меня, хоть ешь. И вообще, ничего я тебе, твое благородие, не говорил, это ты сам все и выдумал. В общем, говори что хочешь, а все равно не докажешь.

Надворный советник кивнул – действительно, доказать будет трудновато. Вот разве что сами сознаются. Босачёнок усмехнулся: кто сознается – Козюля? Или из тюремщиков кто? Да ни в жизнь, пусть даже и не мечтает его благородие.

Феликс Васильевич подумал еще немного и сказал:

– И все же придется тебе мне помочь.

Цыган засмеялся невесело: кому и как он поможет? Тут только рот открой, так сразу и окочуришься, свои же товарищи дорогу на тот свет укажут. Аминин отвечал, что рот открывать Босачёнку не понадобится. Надо будет просто сделать все, как он собирался, но с небольшой поправкой.

– Нет уж, твое благородие, никаких поправок, – решительно отказался Босачёнок.

– Да ты дослушай, – поморщился Аминин. – Дело того стоит. Я ведь не просто так говорю, я тебе выгодную сделку предлагаю.

Цыган поглядел на него хмуро: какую такую сделку?

– Сделка такая – я тебе возвращаю деньги и одежду, а ты делаешь все по-моему.

Босачёнок покачал головой отрицательно.

– Я уж лучше голым похожу…

– А еще, – добавил Аминин, – не скажу твоим товарищам, как ты их тут с головой выдал. И до начальства тюремного вся эта история не дойдет. Ну как, согласен?

Цыган задрожал.

– Жестокий ты человек, барин, – сказал он с упреком, – сильно жестокий.

– Какой бы ни был, а другого нет, – сурово отвечал Аминин. – Ну так что, согласен сделать по-моему?

– Убьют нас, твое благородие, – вздохнул цыган обреченно. – И тебя убьют, и меня убьют.

– Ничего, авось, – беспечно отвечал Аминин. – Давай-ка, братец, одевайся и иди будить своего Козюлю. А я пока уснуть попробую.

Через минуту ровное посапывание надворного советника присоединилось к храпу сокамерников. Еще минуту спустя Сенька Босачёнок осторожно потряс за плечо Козюлю – длинного жилистого мужика со спутанными русыми волосами. Тот беззвучно открыл глаза.

– Пора, – прошептал цыган. – Уморился, спит, болезный.

Душегуб сел на постели, размашисто перекрестился, вытащил из кармана длинный шнурок. Бесшумно поднялся с места, ступая мягко, словно кошка, направился к лавке Аминина. Тот лежал на боку, прикрывшись теплой своею шубой, мирно посапывал.

Шуба,