Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

– Так что же было дальше? – быстро спросила Александрин, желая сбить его с мрачного настроения.

А дальше из кибитки вышли два человека: некий надворный советник Аминин и помощник его, Терентий Хвостов…

– Я знаю Аминина, – вдруг сказала Александра Николаевна, – об нем слух идет по всему Петербургу.

– И что же говорят?

– Ах, разное, – отмахнулась свояченица, но Пушкин все еще смотрел на нее, и она продолжила, хоть и не совсем уверенно: – Говорят, что он красив, что умен, что интригует.

Поэт усмехнулся. Ну да, само собой. Ему, Пушкину, чтобы о нем говорили, надо новую поэму написать, или повздорить с царем, или откинуть еще какое-нибудь коленце в том же роде. А какому-то надворному советнику довольно внешней красоты – вот уже он и умен, и интригует, и вокруг него, словно от брошенного в воду камня, расходятся слухи.

– Впрочем, – перебил он сам себя, – пожалуй, что в этот раз слухи не врут. Он действительно умен, этот ваш Аминин, и господин с характером к тому же. Он ухитрился меня оскорбить, и я почти что вызвал его на дуэль.

– Ты загораешься, как порох, – Александрин смотрела на него с упреком, – это не доведет до добра.

– Ты права, порох сгорает быстро, быстрее, чем жизнь человеческая, – улыбнулся Пушкин. – Но, как видишь, я тут, никому картелей не отправлял, а следственно, еще могу собой владеть.

– Что же такого сказал тебе этот Аминин, что ты хотел его вызвать?

Пушкин потемнел. Этот негодяй обвинил его, Пушкина, в смерти Измалковой! Выстроил целую теорию о том, как он сначала увлек ее, как потом она ему наскучила, как он не мог от нее отвязаться и вот придумал дать знать мужу Анны Тимофеевны, что та ему изменяет. Измалков пришел в неистовство и заколол жену прямо на бале-маскараде у Фикельмонов…

– Но ведь это ложь, – слабым голосом сказала Александрин.

– Конечно ложь, – нахмурился Пушкин. Потом взглянул на свояченицу, в глазах его мелькнула жалость. – Прости, прости, не надо было тебе этого говорить. Клянусь тебе, у меня с Анной Тимофеевной ничего не было…

– Что ты оправдываешься, я тебе не жена, – сказала она с горечью.

Пушкин печально усмехнулся: это верно, но, может быть, в этом и беда. Александрин, по крайней мере, не стала бы кокетничать с кавалергардами, она не давала бы поводов для слухов, она уважала бы свою честь и честь своего мужа.

Александра Николаевна посмотрела на него прямым взглядом: он осуждает Натали? Пушкин пожал плечами – нет, он не осуждает, он знает, что жена его чиста перед ним, что она его любит.

– Чиста – да, – перебила Александрин, – но любит ли?

Пушкин перевел на нее глаза. Взор его потемнел.

– Ты хочешь сказать… – начал он.

– Что я бы не хотела быть твоей женой, – закончила Александра Николаевна.

– Почему же? – внезапно улыбнулся он. – Я слишком некрасив, слишком беден, слишком завишу от царских милостей?

– Нет, конечно, – отвечала та. – Просто… Не обижайся, Саша, но в тебе нет главного качества мужчины – постоянства.

Пушкин усмехнулся, откинулся на спинку стула. Ну конечно, он изменник, он сластолюбец, он чудовище. Александрин покачала головой. Не в этом дело. Натали не потому смотрит по сторонам, не потому принимает ухаживания д’Антеса, что Пушкин не верен ей. Просто ей не хватает его любви. И нехватка эта истощила ее собственную любовь.

– Истощила? – Пушкин поднял брови.

Да, истощила. Если любовь женщины находит себе отклик в сердце мужчины, она укрепляется и способна сокрушить все преграды. Если женщина любит мужчину и он отвечает ей тем же, она не посмотрит больше ни на кого, даже для простого развлечения. Всю свою нежность отдаст она единственному человеку, для прочих же будет холодна и неприступна, как ледяная стена. Натали ведет себя не так. Следовательно, любовь ее к Пушкину истощена.

– Но я люблю Натали! – не выдержал Пушкин. – И мой интерес к другим женщинам вовсе не оттого, что я ее разлюбил.

– А отчего? – спросила Александрин безжалостно. – Оттого, что сладостное внимание женщин – почти единственная цель твоих усилий? Как видишь, я хорошо читала твои книги, даже те, которые пока еще не изданы.

– Я давал тебе мои рукописи в надежде на твой ум, на то, что ты поймешь меня лучше кого бы то ни было, – проговорил Пушкин задумчиво. – Но ты приняла их как оружие, которое хочешь против меня же и повернуть.

– Но, скажи, как иначе объяснить твои метания между разными женщинами? – Александрин была по-прежнему сурова.

– Именно так, как сказано в моей рукописи: сладостным вниманием женщин. Только глупцы и люди душевно неразвитые вступают в связь с женщиной исключительно ради телесных утех.

– Но ты не глуп и развит душевно. Что же влечет к другим женщинам тебя?

Пушкин нахмурился и молчал некоторое время. На лице его выразилось сомнение, как если бы он не знал, говорить ли, но все же заговорил – медленно, сосредоточенно.

Природа женщины – нежная, чудесная, и внешняя красота – лишь часть этого чуда. Мужчина желает этого чуда, и всякий раз, как видит он женщину, он влечется к ней. По мнению Пушкина, душа женская производит некие флюиды, к которым устремляется мужчина. Конечно, первое, на что он смотрит, – это красота телесная. Но потом, сказав уже несколько слов с женщиной, проведя рядом с ней несколько минут, он начинает чувствовать сияние ее души. И если сияние это родственно ему, он устремляется к этой душе – в первую очередь именно к душе, не к телу. Тут, однако, есть трудность: люди часто не понимают, как относиться к влечению, возникшему между мужчиной и женщиной. Если ощутили они нечто родственное, чувство их должно найти закономерное завершение в постели – так думают не только мужчины, но и многие женщины. Если мужчина проявляет к женщине интерес, она как будто должна быть интересна ему и в постели. Но это заблуждение – иногда довольно одного лишь разговора, приятного общения, радости обмена флюидами. Мужчина чувствует очарование женщины: кокетство, робость, влечение ее к нему – и получает от этого необыкновенное удовольствие. В этом случае он страдает только оттого, что нельзя ему быть рядом одновременно с разными женщинами. Запутавшись, он бросается от одной к другой, но у нас нельзя быть сразу со многими, ибо даже развращенным нашим обществом такие связи принимаются дурно.

Александрин задумалась ненадолго, потом сказала:

– Ты говоришь как поэт. Но вряд ли