Народный юрист - Алексис Опсокополос

— А что мне ещё оставалось делать? — сказал он и поднял на меня глаза.

Я ожидал услышать что угодно: «Бес попутал»; «Пьяный был»; «С соседями поцапался»; «Дурак я, сам не знаю». Но никак не «А что мне ещё оставалось делать»? Получалось, в его жизненной философии насрать в лифте было не выходкой, а вынужденной мерой. Ответом на обстоятельства. Интересно, и на какие же?

— В смысле «что оставалось»? — уточнил я.

— Достали, — ответил Лёнчик.

— А можно конкретнее?

И тут его прорвало:

— Да всё достало, Илюха, всё! Дом этот достал! Я сюда переезжать не хотел, меня кто-нибудь спросил⁈ Я в этот холл первый раз зашёл, там кафель блестит, как в операционной, и я стою и думаю: мне по нему в ботинках можно идти или разуваться надо? В подъезде! В своём подъезде! Лифт этот зеркальный: я в него захожу, а там я со всех сторон, куда ни повернись, везде я! На кой мне столько меня, Илюха⁈ Консьерж этот сидит за стойкой, стойка мраморная, как в банке! Я мимо банка-то спокойно пройти не могу, у меня кредит не закрытый! А тут мне мимо банка домой ходить! Калитка с электрозамком: стою, жму кнопку и жду, пока меня в собственный двор пустят! Понимаешь⁈ Меня! В мой двор! Пускают! Всё чужое! Квартира чужая, дом чужой, двор чужой! Это не моя жизнь! Я назад хочу!

Лёнчик выдохся и замолчал. Резко, на полуслове. Голос у него под конец дрожал, и руки дрожали. Злости в этом не было, обиды на кого-то конкретного тоже. Это была истерика человека, который держал всё в себе, а теперь крышку сорвало, и накопленное хлынуло на первого, кто растормошил.

Я тоже молчал. Начинать после такого крика души воспитательную беседу о том, что гадить в лифтах нехорошо, было бесполезно. Отдышавшись, Лёнчик заговорил тихо, совсем другим тоном:

— Илья, ты только на свой счёт не принимай. Я тебя ни в чём не виню. Ты меня, это самое, сюда перетащил, и тебе за это огромное спасибо. Я всё понимаю. Наш дом всё равно снесли бы. Переселили бы нас в ту жопу на окраине, я это понимаю, Илюха. Поэтому тебе огромное спасибо за то, что ты всё это сделал, разрулил. Ты даже не представляешь, как я тебе благодарен. Пожалуйста, на свой счёт не принимай.

Он перевёл дыхание и добавил:

— Но как же мне здесь плохо, ты не представляешь. Я хочу к себе. Хочу жить в обычной хрущёвке. Понимаешь? Мне в хрущёвке нравится. Мне хорошо в моём старом вонючем подъезде, где на стенах написано, что Светка — проститутка, а «Спартак», это самое, где всякая фигня накарябана и ещё куча всего. Мне там было хорошо. А сюда ко мне даже кореша не приходят. Мои кореша, с которыми я двадцать лет, это самое, знаком, сюда в гости не идут. Говорят, что я другим стал. А я не стал другим! Они просто не хотят сюда идти. Я тут сам как в гостях живу, Илюха. Каждый день как в гостях, только хозяев нет.

И он снова уставился в холодильник. Я выдержал паузу и спросил:

— А от того, что ты в лифте нагадил, тебе легче стало?

— Нет, — ответил Лёнчик и тяжело вздохнул.

— Ну вот. Теперь ты знаешь, что это не выход. Может, стоит попробовать как-то смириться, привыкнуть?

— Нет, — Лёнчик покачал головой. — Не могу, Илюха. Знаешь, охрана на меня здесь смотрит так, будто я не к себе домой пришёл. Будто я курьер. Смотрит, как будто я пришёл кому-то стиральную машину ремонтировать. Как будто я здесь чужой. Каждый раз, когда я мимо них прохожу, они на меня так смотрят. И мне от этого паршиво. И ладно бы бесплатно на меня так смотрели. Я же им ещё за это плачу! Понимаешь? Плачу охранникам, которые меня встречают как чужого. Плачу за то, чтобы полы в холле до блеска намывали, за то, чтобы во дворе цветочки цвели, а мне эти цветочки и полы даром не всрались! А в лифт зайду и в пол смотрю. Лишь бы себя в зеркалах не видеть.

— Лёнь, я отчасти тебя понимаю, — сказал я. — Мне тоже эти зеркала в лифте до одного места, что есть они, что нет, как и цветочки, если уж по чесноку. Но как может нравиться вонючий подъезд?

— Мне не нравится, что он вонючий, но мне там спокойно, — пояснил сосед. — Никто на меня там не смотрит, никто не провожает взглядом. Я прихожу домой, и мне нормально. Я чувствую, что я дома. А здесь я всё время чувствую, что я лишний. Мне от этого плохо. Я хочу, чтобы в подъезде воняло, чтобы грязь была, чтобы соседи во дворе за парковку ругались, чтобы на детской площадке собаки срали!

— Это же ужасно. Неужели ты этого не понимаешь?

— Ужасно, не спорю, — согласился Лёнчик. — Но я так вырос. Когда всё вокруг такое, мне легче. Понимаешь? Я тогда не кажусь сам себе каким-то… каким-то… недостаточно подходящим для этого всего.

Эта фраза накрыла меня сильнее его первой истерики: «Не кажусь сам себе недостаточно подходящим». Мужик живёт в шикарной квартире и каждый день чувствует, что он для неё недостаточно хорош. Не квартира ему не подходит, а он сам, по собственному внутреннему приговору, не подходит для этой квартиры. И он не привыкает к ней, а сидит в этих метрах и тоскует по дому с вонючим подъездом, где никому не нужно было доказывать своё право здесь находиться.

Получалось, что нагадил он в лифте не от злости и не от дури. Он нагадил от тоски. Оправданием это, конечно, не работало ни на грамм, но хотя бы объясняло его поступок. Тут надо было не пугать штрафами или общественным осуждением, а прочищать мозги. Пока я обо всём этом рассуждал, Лёнчик снова вздохнул и пробурчал:

— А как представлю, сколько теперь за квартиру платить придётся, так вообще удавиться хочется.

— Удавиться за разницу в две-три тысячи? — переспросил я. — Ты серьёзно?

— Да какие три тысячи⁈ — Лёнчик чуть не подпрыгнул от возмущения. — Там раза в три больше!

— С чего ты взял? Покажи квитанцию.

— Пока не принесли.

— То есть, ты неделю