Погоня за судьбой - Ди

остального Сектора, но большинство решило создать проект «Опека», чтобы не сжигать мосты. Спорили настолько горячо, что дошло до кровопролития, и потому, чтобы не усугублять, решили разойтись…

Воздух вокруг нас будто запищал, наполнившись невидимыми раскалёнными иглами. Резкая боль вбила себя в глазные яблоки — смотреть на скалы стало невозможно, словно в упор на сварку. И тут же, разрезая этот жужжащий кошмар, взвыла сирена в браслете — на дисплее замигал красный треугольник, крича о превышении дозы в десятки раз.

— Этот мир совсем не такой, каким хочет казаться, — пробормотала я, ускоряя шаг. — У него тоже есть свои секреты, свои застарелые раны, готовые вспыхнуть в любую минуту. Он скрытный, не говоря уже о том, что здесь без защиты в два счёта обуглишься под ультрафиолетом или заледенеешь. Или сначала превратишься в ледышку, а потом обуглишься… Не думала, что когда-нибудь скажу это — но я хочу домой.

— Теперь у тебя есть повод вернуться. Кто-то же должен спасти мир от вторжения.

В глазах Софи под стеклом маски мелькнула задорная искра — напускная, но отчаянная попытка подбодрить.

— Спасать миры — не по моей части, — горько усмехнулась я. — Я мастер по части мести и разрушения. Всё, к чему я прикасаюсь, летит в тартарары. Марк, «Виатор», Рамон… Я не спаситель, Софи. Я — бледный всадник или… сама беда…

Небольшая дверь в основании купола отворилась, впуская нас внутрь.

Выглядывая из-за белого шара, следующие несколько часов фиолетовый Отец будет прицельно бить излучением по Ковчегу из-за плеча Матери. Находиться в такое время на открытой местности, пусть даже вне прямой видимости звезды, становилось небезопасно, поэтому нужно было поспешить и вернуться обратно в городок. Снова в клетку. Под искусственное небо куполов, в золотую, стерильную, прозрачную клеть, затянутую саваном недружелюбного лилового неба…

* * *

… Софи вошла в спальню следом за мной, мембрана двери схлопнулась за её спиной с тихим звуком, и воздух тут же потяжелел, насыщаясь тем самым божественным и страшным ароматом её духов с примесью ягод, что выбивал почву из-под ног. Мы стояли в полутьме, в метре друг от друга, замерев, не зная, что делать, и в наступившей тишине звук закрывающейся двери всё ещё висел в воздухе.

Точка невозврата была пройдена нами в тишине, по-отдельности, пока мы шли по стеклянной галерее. Теперь я жаждала её прикосновений; ран, которые она могла мне нанести. Я слишком долго была одна. Меня слишком давно не касались… и я боялась этих прикосновений больше всего на свете.

Софи же смотрела на меня. Без нежности или тоски — с холодным вызовом. «Ну что», — говорил её взгляд. — «Докажи, что ты живая. Докажи это мне… и себе».

— Твои духи… — само вырвалось из моих уст, и голос был чужим, неестественным. — Они как нервно-паралитический газ. Я не могу дышать…

Накативший вдруг приступ слабости заставил меня прислониться лбом к холодной полимерной стене. «Сейчас… Несколько вдохов — и я приду в себя. Вдох… Выдох… Вдох…»

Софи молча подошла сзади, и её пальцы — холодные, но обжигающие, — впились в мои виски… затем медленно поползли вниз, по волосам, к воротнику куртки, под него. Потянув в стороны, она с треском разорвала молнию, и руки её легли мне на груди. Это была не ласка — прикосновение походило на ритуал разоружения, на демонтаж моей последней линии обороны.

— Я так долго не была с тобой, — прошептала Софи, погружаясь лицом в мои волосы, и её губы коснулись уха. — Два месяца я ждала. Два месяца была «младшим сержантом Толедо», а сейчас я хочу быть собой. Той, кем с тобой стала.

В словах её не было тоски — был один лишь только голод. Голод зверя, вернувшегося в родную клетку.

— Если за нами следят… — в последний раз попыталась я сбежать от неминуемого.

— Да наплевать! — она резко развернула меня к себе, и в глазах её я увидела не отчаяние, что было там раньше — в них был блеск стали, тронутой ржавчиной. — Я отстреляла весь свой запас человечности там, на Гиппархе… Помоги мне. — Она произнесла это не как просьбу, а как пароль — кодовую фразу к двери, за которой скрывалась наша общая бездна. — Помнишь, как это было? Я хочу тебя… так же. Заполни пустоту, заставь меня забыть и забудь сама! Я хочу чувствовать запах твоей кожи, а не горелой плоти… Хочу, чтобы губы болели от твоих укусов. Не от холода… Помоги мне стать ничем — как тогда…

Её горячие руки жадно ласкали меня под одеждой, а я не могла сопротивляться. И я ответила вызовом — притянула её к себе — грубо, с силой, — а мои губы нашли её шею. Чтобы оставить след. Я впилась зубами в ключицу — до той острой, ясной боли, что вышибает мысли и оставляет животный сигнал: «ЖИВА».

Софи вздрогнула — она не отстранилась, но, напротив, вжалась в меня, и из неё вырвался глухой, подавленный стон облегчения. Не «больно» — но «наконец-то». Её пальцы вцепились мне в волосы, прижимая сильнее, будто она боялась, что я отстранюсь.

— Да, — прошипела она прямо мне в ухо, и её дыхание обожгло кожу. — Вот так. Не жалей…

И я не жалела.

Наши губы встретились для поцелуя, для взаимного удушения. Мы вдыхали друг друга, а я уже и не думала сопротивляться. Я сдалась, позволила волне накрыть себя с головой, позволила телу вновь взять верх над израненным разумом.

Мы рухнули на кровать, не раздеваясь, и это было сродни падению в раскалённый песок. Наши объятия были неестественны, словно сцепление двух сломанных механизмов — как попытка впитать друг друга через ткань, через кожу, через боль и ярость. Пальцы мои впивались в плечи Софи, оставляя красные ссадины и полосы на смуглой коже, и каждый её ответный укус был тихим, отчаянным «спасибо». За то, что я не притворяюсь. За то, что даю ей обыкновенную, честную, солёную кровь вместо лживых слов утешения.

А её слёзы, которые она не скрывала, были не признанием слабости, а последним отголоском той, кем она была раньше. Мы хоронили их, прошлых нас, здесь, на этих мокрых простынях, под аккомпанемент сдавленных стонов.

Она вскрывала меня, как аптечку на поле боя, а я дарила ей лекарство от кошмаров, впиваясь в её плоть. Её лёгкая губная помада, наша общая кровь и наша слюна смешивались в солёную пасту, моя кожа горела от всё новых её царапин, и из наших глаз катились слёзы — растворяясь, стираясь