Погоня за судьбой - Ди

отражение — искажённое рябью, состоящее из страхов и призраков. Я была готова шагнуть вниз, рухнуть в кипящую бездну и раствориться в ней. Но я не могла, пока со мной была Софи…

Появился звук. Мелодия. Тихий звон гитары лился будто издалека, искажённый, но был совсем рядом.

Лёжа в кровати, я не открыла глаза — я протянула руку, пошарила рядом с собой и нащупала тёплое, мягкое. Оно шевельнулось под моей живой ладонью, и почти над самым ухом раздалось сонное мурлыканье:

— Лиз…

— Музыка… — прошептала я.

И почувствовала, как хрупкие пальцы вложили мне в ухо наушник. Один. Второй Софи оставила себе, а женский голос под гитару запел:

Просыпаться — трудней,

(Waking up is harder)

Чем кажется,

(Than it seems)

Бродить по пустым комнатам,

(Wandering through these empty rooms)

Средь пыльных книг и тихих снов

(Of dusty books and quiet dreams)

Фотографии на камине шепчут твоё имя –

(Pictures on a mantel speak your name)

Тихо, как забытый мотив где-то за границей боли

(Softly like forgotten tunes, just outside the sound of pain)

Я вспомнила, как мы мёрзли ночью, и как сдвинули две кровати в одну… а потом вспомнила то, что было перед этим. Тело хранило на себе каждое прикосновение — и жажду, и ярость, и ту окончательную, всеразрушающую нежность. Божественный и страшный аромат теперь был частью меня, въевшись в кожу. На израненных губах остался привкус её крови, тела и духов, а на душе — тяжёлый, липкий осадок. Как после боя, в котором не было победителей — только двое поверженных, освобождённых от необходимости сражаться дальше…

Разве не были мы парой воров

(Weren't we like a pair of thieves)

Со вскрытыми замками и взломанными шифрами?

(With tumbled locks and broken codes)

Этого не отнять у меня –

(You cannot take that from me)

Моих маленьких передышек в твоём золотом сердце

(My small reprieves your heart of gold)

… — Софи, — прошептала я, — а вдруг ты мне всего лишь снишься? Вдруг я сейчас открою глаза, а тебя нет? Я цепенею при мысли о том, что ты исчезнешь, как только я проснусь.

— Я здесь, — ответила она, и моей щеки коснулся бархат её пальцев.

Они пахли мной…

Разве не были мы полем битвы

(Weren't we like a battlefield)

Запертые посреди священной войны?

(Locked inside a holy war)

Твоя любовь, моя упрямая верность –

(Your love and my due diligence)

Единственное, ради чего стоит биться

(The only thing worth fighting for)

… — Пожалуйста, не исчезай, — попросила я, и это прозвучало молитвой, вырванной из самой глубины обожжённой души.

— Я никуда не денусь, пока ты держишь меня за руку. — Она сказала это со странным, леденящим спокойствием, будто констатировала закон физики.

«А если разожму?» — подумала я. — «Останется ли от тебя хоть что-то, кроме запаха и вкуса на губах?»

Перемены придут к бесстрашным,

(Change will come to those who have no fear)

Но я — не из них, и ты — не из тех,

(But I'm not her, you never were)

Кто держит под рукой свод правил;

(The kind who kept a rule book near)

Что я говорила — не то, что имела в виду,

(What I said was never what I meant)

Теперь ты видела мой мир в огне,

(And now you've seen my world in flames)

Мои скрытые песни, мои глубокие раскаяния;

(My shadow songs, my deep regrets)

… — Знаешь, куда бы нас ни бросило, мы будем падать навстречу, — тихо говорила подруга. — Такая вот у нас гравитация… Я не дам тебе исчезнуть и не исчезну, пока есть ты. Моё «я» теперь имеет смысл только как отражение в твоих глазах. Исчезни ты — и я стану эхом без голоса…

Мелодия затихла, а я наконец набралась смелости и открыла глаза.

Софи улыбалась и гладила меня по волосам. Её слова ещё звучали в воздухе, но смысл ускользал — я не слушала слова, я слушала голос. Что-то во мне, кажется, щёлкнуло и встало на место… или, наоборот, выпало и провалилось в небытие. И я не знала, что, но чувствовала: она не просто говорит. Она делает что-то ещё. Что-то, чему я не знала названия, но что отозвалось во мне тихим, почти незаметным изменением — будто она открыла замок, который я считала намертво проржавевшим.

Её пальцы всё так же перебирали мои волосы, но теперь это касание казалось частью диалога, тише слов, тише эха. И в этой тишине между нами, под последний, неслышный поворот ключа, и родился мой вопрос. Он вырвался наружу тихо, как выдох, который я больше не могла удерживать.

— И всё же, — сказала я, — если мы с тобой похожи — и мы всего лишь эхо того, кем были до всего этого… почему внутри так громко? Почему память о боли не вымывается из нас, сколько ни жги? Почему одного твоего прикосновения хватило, чтобы всё внутри снова вспыхнуло — будто старые раны рвутся заново?

Софи смотрела в пустоту перед собой, будто в ней отражалось больше, чем можно было увидеть. А может, слушала не меня, а кого-то другого, кто говорил с ней сквозь толщу времени. Сквозь тишину и эту искусственную зарю за окном, похожую на ржавчину.

— Потому что одиночное заключение, — прошептала она наконец, — всегда сопровождается эхом. Даже если ты — единственный заключённый. Даже… если наши одиночные камеры рядом.

Я повернула голову на подушке, чтобы видеть её лицо — тёмное, с блестящими глазами, что встретили мой взгляд.

— Знаешь, о чём я часто думала? — спросила я.

Она не ответила — лишь её пальцы на мгновение замерли в моих волосах.

— Я думала о том, что никакого смысла нет, — сказала я. — Вообще. Ни в том, что мы делаем, ни в том, что с нами делают, ни в чём. Его нет в небе, нет в книгах или в приказах, нет в вере, в любви, в справедливости…

— Нет снаружи, — прошептала она едва слышно.

— Только внутри, — кивнула я. — Только я сама могу признать что-то бессмысленным — или наполненным смыслом. И никто другой за меня этого не сделает.

— Это почти невыносимо, — сказала Софи и замолчала.

— Это ведь и есть крайняя степень одиночества, — продолжала я. — Когда осознаёшь, что уповать не на что и не на кого. Ни Бог, ни судьба, ни высшая воля не скажут тебе: «Ты всё делаешь правильно». Никто не подтвердит: «Твоя жизнь имеет