Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

– Эверт. Вода.

– Слышу. Ниже горизонта пошла. Через неделю, если не остановится, придётся ставить лоток или поднимать.

Лоток или поднимать. Лишняя работа, лишние руки, лишние глаза. Я добавил это к мысленному списку проблем, который пополнялся быстрее, чем сокращался.

Виг встретил нас у входа. Не стал смотреть на мешок. Я кивнул ему, и мы прошли в кладовую за домом, где у Эверта было подобие лаборатории: глиняный горн, тигель, форма для слитков и весы из латуни, которые Март привёз ещё в прошлом году. Простые рычажные, с двумя чашами и набором гирек.

Эверт высыпал куски на стол. При свете масляной лампы они выглядели иначе, чем в шахте: серое перемежалось белым, и скол местами отсвечивал тёплым, мягким блеском.

– Барон. Чтобы сказать точно, нужно плавить. Породу отделить, серебро в королёк свести, потом взвесить. На один кусок час, с вашим даром меньше.

– Возьми один. Самый мелкий. Остальное в железный ящик и на два замка.

Эверт выбрал кусок размером с куриное яйцо. Расколол молотком на четыре части. Три убрал в ящик, четвёртую положил в тигель. Запустил горн, развёл огонь, накрыл крышкой с поддувом. Я подошёл и тронул тигель ладонью. Дар вошёл в керамику и помог удержать ровный нагрев. Эверт не спрашивал, что я делаю; он знал, что плавка с моим участием идёт быстрее и чище.

Через четверть часа порода поплыла. Сверху всплыл шлак, тёмный и пористый. Эверт снял его деревянной ложкой и сбросил в ведро. На дне тигля осталась расплавленная масса, тяжёлая, с серебристым отливом. Эверт перелил её в форму. Форма зашипела, металл сел.

Через минуту слиток остыл достаточно, чтобы взять щипцами. Эверт положил его на чашу весов. На вторую чашу пошли гирьки.

Унция. Полторы. Две.

Эверт остановился на двух с третью.

– Из куска весом в семь унций руды – две и треть унции чистого серебра. Тридцать с лишним процентов. Барон, такого выхода я в жизни не видел.

Я смотрел на серебряный королёк размером с ноготь. Он был тёплый, и в нём отражалось пламя лампы. Маленький, безобидный кусочек металла, из-за которого Валье могло потерять всё.

– Эверт. Слиток в железный ящик. Шлак в печь, перетопить с угольной пылью. Тигель отмыть до чистого. Лампа потушена. Уходи через заднюю дверь, иди мимо казармы, не через двор.

– Понял.

Он сделал всё за десять минут. Я остался один в кладовой. Перед тем как выйти, я сел на лавку и закрыл глаза. Поясница болела от ночной работы в наклоне, плечи ныли. Я не двадцатилетний барон Арморн в эту минуту. Я сорокапятилетний главный инженер «Прометея», который в очередной раз обнаружил, что нашёл слишком много.

Утром я позвал Олафа.

Он пришёл с обходом за плечами: успел проверить караул, посмотреть на лошадей, переговорить с Вигом. Виг доложил коротко: барон ходил в шахту с Эвертом, вышел в третьем часу, ничего необычного. Олаф этим удовлетворился и не стал спрашивать у меня подробностей. Он умел не задавать вопросы, на которые я не хотел отвечать.

– Олаф. Серебро в шахте есть.

Он сел напротив. Не на стул, на табурет у стены, как привык за двадцать лет.

– Сколько?

– На сегодня доказано: тридцать процентов в породе, по две унции чистого с куска весом в семь. Жила похожа не на ленту, а на гнездо. Эверт говорит, что таких гнёзд в Аркене два за всё время, и оба ушли короне.

Олаф провёл ладонью по щеке. Бельмо его глаза, как всегда, смотрело мимо, второй глаз прямо на меня.

– Барон. Если о серебре узнают, к нам приедут раньше, чем мы успеем повернуться. Не казначей. Чиновники второго ряда. Соседи. Бароны, которые помнят, что северная граница нашего баронства спорная. Кирш с юга, который захочет долю за то, что у него карьер истощился, а у нас открылся. И главное – Аркенбург узнает, что мы скрыли находку.

– Не скрыли. Не успели сообщить.

– Барон. – Олаф усмехнулся одной стороной рта. – Это разница для бумаги. Для людей разницы нет.

Он был прав. Я смотрел на стол, где лежал черновик стандарта, письмо Ренарду и записка от Марта.

Я мог продержать жилу в тайне ещё месяц-два. Расширить ход с Эвертом, дождаться второй и третьей пробы, понять окончательно — лента, карман или гнездо. Но каждый день молчания о таком серебре играет против тебя: рабочий, случайно забредший в западный штрек, лишняя свеча у Эверта в кладовой ночью, чужой глаз в Серой Броде. Велль узнает в любом случае. Вопрос — от кого первым.

– План такой. Эверт никому не говорит. Ход закрыт под предлогом ненадёжного свода. Мы не разрабатываем жилу больше, чем нужно для одного слитка раз в две недели. Слитки уходят отдельным каналом, не через Марта. Нужен человек, который не знает, что везёт.

– Не Бурт.

– Не Бурт. Бурт ведёт сталь, ему лишнего груза не нужно. И не Хорст: он гончар, не курьер. Подумай сам, кого можно взять на одну поездку без объяснений.

Олаф помолчал.

– Может быть, Дан.

Я поднял голову. Дан, валленский подмастерье. Выжил после разрыва кустарной аркебузы; левую руку до сих пор держал бережно — рана уже не кровила, но сила в кисть возвращалась медленно. На формовку к Хорсту он вышел только вторую неделю, до этого отлеживался. Тихий, неторопливый, выученный молчать ещё в мастерской Гальта. Чужой в Валье и поэтому не связанный с местными слухами.

– Дан повезёт один официальный свёрток и не будет знать, что внутри. Кому?

– Веллю, – сказал я. – Напрямую. Через коронный пост у Серой Броды, с письмом, в котором я укажу: проба руды, найденной при подготовке вентиляционного ствола. По форме это уведомление, не утаивание. По сути это работа с казной до того, как казна услышит чужие голоса.

Олаф кивнул.

– И Ренард?

– Ренарду напишу отдельно. Без подробностей о серебре. Скажу, что у нас есть новая статья дохода, которая может усилить позицию казны и должна остаться за пределами гильдейских интересов. Он поймёт, не спросит лишнего.

– А Крейн?

– Через Ренарда. Так же, как с Ростом.

Олаф встал. У двери остановился.

– Барон. Валленский след за ним тянется.

– Поэтому не к Марту и не к лавкам. На коронный пост, под