Фантастика 2026-84 - Агатис Интегра

Мы говорили о погоде. О том, что французские ткани в этом году подорожали из-за плохого урожая льна. О том, что зима выдалась холоднее, чем в прошлом году, и старики говорят, что такой зимы не было уже лет двадцать. О том, что в Германии опять идут какие-то стычки и купцам приходится платить втридорога за охрану.

— Вы знаете, Бертран, — сказал он как-то вечером, глядя на огонь в камине, — Я ведь в вашем возрасте был таким же. Всё куда-то спешил, всё хотел успеть, всех обогнать. А теперь смотрю на вас и думаю, зря я тогда спешил. Надо было иногда останавливаться и просто смотреть по сторонам.

— На что смотреть? — спросил я.

— На жизнь, — он улыбнулся. — На то, как люди живут. Как дети бегают. Как женщины улыбаются. Как огонь горит. Это ведь тоже важно.

Я смотрел на него и пытался понять, что за этим стоит. Он говорил искренне, без тени насмешки. Но я уже знал, такие люди не говорят просто так. За каждым их словом что-то скрывается. Вопрос только, что именно.

— А вы изменились, — сказал я.

— Постарел, — усмехнулся он. — Это не изменение, это неизбежность.

Он помолчал. Потом допил вино и встал.

— Может быть вы правы, Бертран. Может быть. Спокойной ночи.

И ушёл к себе. Я остался сидеть, глядя на огонь. В голове крутилась мысль — он что-то задумал. Но что?

Жак купил новую шляпу в середине января. Она была зелёная. Ярко-зелёная, как молодая трава, с широкими полями и длинным пером, которое торчало сбоку и покачивалось при каждом его шаге.

— Ну как? — спросил он, войдя в контору и сдвинув шляпу набекрень.

Я посмотрел на него. Потом на шляпу. Потом снова на него.

— Ты похож на попугая, — сказал я.

— На какого попугая?

— На толстого зелёного попугая, который сбежал из зверинца и теперь пытается притворяться человеком.

Жак не обиделся. Он ценил грубый юмор и наши шутки друг над другом.

— Это модно, — заявил он. — В Лондоне сейчас такие носят.

— Мы не в Лондоне, — напомнил я. — Мы в Льеже. Здесь за такую шляпу тебя могут принять за шпиона и побить камнями.

— Не примут, — отмахнулся Жак. — Я слишком толстый для шпиона.

Он уселся за свой стол, поправил шляпу и достал свою книгу. Я покачал головой и вернулся к письмам.

Но в следующие дни я стал замечать странности. Жак начал часто отлучаться. Раньше он сидел в конторе как приклеенный, с утра до вечера, только иногда выходил в таверну за пивом. Теперь он то и дело вставал, говорил «проветрюсь» и исчезал на полчаса, или на час. Возвращался с красными щеками, отряхивал снег с плеч и садился за стол, делая вид, что ничего не случилось. Я не спрашивал. Может быть, он завел себе женщину.

Потом я заметил, что он стал задерживаться по вечерам. Обычно мы закрывали контору вместе. Жак гремел ключами, запирал дверь, и мы шли каждый к себе, я в свою комнату, он в свою, там же, на втором этаже того же дома. Теперь он оставался сидеть, перебирал письма, которые уже были перебраны по три раза, раскладывал их по стопкам и снова собирал.

— Ты чего сидишь? — спросил я как-то.

— Да так, — ответил он, не поднимая головы. — Думаю.

— О чём?

— О жизни.

Я посмотрел на него. Он сидел, наклонив лысую голову над столом, зелёная шляпа висела на гвозде у двери, ключи поблёскивали в свете свечи. Обычный Жак. Но что-то в нём было не так. Я пожал плечами и ушёл.

А через три дня я кое-что увидел. Я возвращался от Матье позже обычного. Уже стемнело, на улицах зажгли фонари, но свет от них был жидкий, скудный, больше теней, чем света. Я шёл по переулку, который вёл к нашей улице, как вдруг услышал голоса. Я остановился и прижался к стене. Голоса доносились из подворотни. Одного я узнал сразу, это был Жак. Его голос нельзя было спутать ни с чьим другим. Второй был незнакомый, тихий, шипящий. Человек говорил так, будто боялся, что его услышат. Я не мог разобрать слов. Только обрывки фраз, которые тонули в шуме ветра — «…сказал, что…», «…не раньше чем…», «…он не должен знать…».

Потом Жак рассмеялся. Своим обычным, громким, дурацким смехом. И добавил уже нормальным голосом:

— Да ладно, не бойся. Всё будет нормально.

Раздались шаги и скрип снега. Я вжался в стену, молясь, чтобы они не пошли в мою сторону. Они пошли в другую. Я стоял, задержав дыхание, пока шаги не затихли. Потом выглянул из-за угла. В переулке было пусто. Только снег, тени, далёкий свет фонаря в конце улицы. Я медленно выдохнул и пошёл к себе.

В конторе горел свет. Жак сидел за столом, перед ним лежала раскрытая книга Вийона и кружка пива. Увидев меня, он поднял голову и улыбнулся своей обычной клоунской улыбкой.

— Чего-то ты задержался, — сказал он. — Я уж думал, ты у Матье ночевать остался.

— Дороги скользкие, — ответил я. — Еле добрался.

Он кивнул, а я поднялся к себе, сел в темноте на стул, смотрел в темное окно и думал о том, с кем он мог шептаться в подворотне. И почему он не сказал мне об этом. И что значит «он не должен знать».

С того вечера я стал присматриваться внимательнее. К его улыбке. К его шуткам. К тому, как он смотрит на дверь, когда кто-то входит. Жак оставался Жаком. Толстым, лысым, вечно что-то жующим и вечно читающим своего Вийона. Но теперь за его клоунской маской мне мерещилось что-то другое. Или это просто его зелёная шляпа так действовала мне на нервы.

В общем, мне было немного не по себе. Я не думал, что буду скучать настолько. В Амстердаме я думал о Катарине как о чём-то тёплом, светлом, но отдельном от себя. Льеж оказался дальше, чем я думал. Не по расстоянию, по ощущению. Амстердам словно остался где-то в другой жизни, вместе с каналами, чайками, серым небом и её улыбкой. Здесь был дым, грохот, чугун и сталь. Катарина не снилась мне. Наверное, это было к лучшему, но она присутствовала в каждой мелочи. Когда я пил кофе по утрам, я вспоминал, как она варила его, не спеша, помешивая деревянной ложкой, глядя в окно на канал. Когда я шёл по улице и видел женщину в тёмно-синем платье,