Фантастика 2026-84 - Агатис Интегра

сердце на секунду замирало, а вдруг? Когда Жак отпускал свои дурацкие шутки, я ловил себя на том, что мысленно рассказываю их ей. Знал бы Жак, что его остроты летят в Амстердам быстрее голубей.

Письма помогали. Но только на миг. Я почти чувствовал запах её волос, почти слышал голос. Но потом я дочитывал её письмо, складывал его, и пустота возвращалась.

Жак заметил. Конечно, он это заметил.

— Ты какой-то кислый стал, — сказал он однажды, когда я вернулся от Матье и молча сел за стол. — Прямо как прокисшее пиво.

— Всё нормально.

— Нормальные люди иногда улыбаются, — он почесал свою лысину. — Или хотя бы ругаются. А ты сидишь, как сыч, и смотришь в одну точку.

Я промолчал. Он вздохнул, встал, подошёл к окну, посмотрел на улицу.

— Скучаешь, — сказал он не оборачиваясь. — По бабе.

— По женщине, — поправил я.

— Какая разница. Баба, женщина, всё одно.

Он помолчал, глядя на улицу.

— Я тоже вот так скучал когда-то. Давно. Была у меня одна любовная история, — он махнул рукой. — Неважно. Кончилось плохо.

— Что случилось?

— Ничего особенного, — он усмехнулся. — Я уехал, она вышла замуж. Через год я вернулся, а у неё уже двойня и муж-пекарь. Она посмотрела на меня, улыбнулась и сказала: «Жак, ты опоздал».

Он повернулся ко мне.

— Ты не боишься, что опоздаешь?

Я посмотрел на него. В его глазах не было обычной дурашливости.

— Не знаю, — сказал я честно.

— Тогда езжай, — он пожал плечами. — Что ты тут сидишь? Клиенты никуда не денутся. Я справлюсь.

— Не могу, — я покачал головой. — Дело только пошло. Если я уеду сейчас, всё может развалиться.

— Дело не развалится, — отмахнулся он. — Дело, оно железное. А бабы, женщины, они из другого теста.

Я молчал. Он вздохнул, вернулся за свой стол.

— Делай как знаешь, — буркнул он. — Я своё слово сказал.

Но легче мне от этого не стало. Вечерами я сидел в таверне, смотрел на огонь и думал. Дюваль подходил иногда, садился напротив, но в душу не лез. Просто сидел, пил вино, изредка бросал взгляд. Будто ждал, когда я сам заговорю. Я не заговаривал.

На десятый день января пришло письмо. Я узнал его ещё до того, как взял в руки, по тому, как Жак протягивал его, по лёгкой улыбке на его лице.

— Держи, — сказал он. — Любовное послание.

Я взял письмо, поднялся к себе, закрыл дверь. Развернул. Коротко, как всегда. Наша почта занималась тем, что скорее можно назвать телеграммами, переписанными мелким почерком на тонкой бумаге короткими сообщениями, способными уместиться на лапке почтовой птицы.

«Сегодня смотрела на твой дом. Глупо, конечно. Ты далеко, но я всё равно смотрела. Здесь холодно. Я топлю печь каждый день, дрова кончаются быстро. Купила ещё. Не волнуйся. Скучаю, жду когда ты вернешься. К.»

Я сидел на кровати, держал письмо в руках и смотрел в стену. Внизу грохотала кузница. А я думал о том, что самое страшное в разлуке — это неопределённость. Ты не знаешь, что там, в другом городе, в другой жизни. Ты не знаешь, помнят ли о тебе так же сильно, как помнишь ты. Сплошные неопределенности. Значит, надо верить.

Я написал письмо, краткий набор банальностей. Хотел порвать и выкинуть, но передумал, отдал письмо Жаку.

— Отправь, — сказал я.

Он взял, повертел в руках, хмыкнул.

— Длинное, — заметил он. — Признался ей в любви наконец?

— Отправляй, — повторил я.

Вот так всё и происходило. Это началось не с фактов. Фактов у меня не было вообще. Было только чувство, которое приходило по ночам, когда кузница внизу замолкала и в комнате становилось так тихо, что я слышал, как скребётся мышь где-то под полом. Я лежал и прокручивал в голове одно и то же. Жак и Дюваль. Дюваль и Жак.

Они не были знакомы. Я никогда не видел их вместе. Жак ни разу не упомянул его имени. Дюваль спрашивал о Жаке один раз, мельком, как о случайном прохожем в зелёной шляпе. Всё чисто. Но почему тогда у меня внутри, под ложечкой, сидит этот холодок?

Я начал вспоминать. Когда Жак купил ту шляпу? Где-то в январе. А когда я уезжал за кружевом? В конце декабря. Значит, шляпа появилась, пока меня не было. Хорошо, но шляпа это ерунда.

Английский. Он начал учить английский. Тоже в январе. Сказал, что для бизнеса. Сказал, что всегда хотел выучить, да времени не было. А тут вдруг появилось. И Дюваль работает на англичан. Совпадение? Не думаю.

Ещё. У Жака появился новый кошелёк, хорошая кожа, тиснение. И сапоги. Не новые, но ухоженные, будто их чистили каждый день. Раньше он за собой так не следил. Но у нас появились большие деньги. Может он себе это позволить? Или нет? И почему так много совпадений?

Теперь он часто куда-то уходит. Я не слежу, я просто слышу. Сначала скрип лестницы вниз, потом шаги за окном, потом тишина. Возвращается поздно. Ложится спать. Утром как ни в чём не бывало.

Я не спрашиваю. Что спрашивать? «Ты куда ходил»? Скажет, что к бабе. И что я скажу? Но внутри растёт холодок.

Вчера я зашёл в контору вечером, думал, там никого. Жак сидел за столом и быстро убрал какую-то бумагу в ящик, когда я вошёл. Слишком быстро. Сказал: «Записывал кое-что для памяти». Я не поверил. И не спросил. Спросить — значило признать, что я не доверяю.

А я не доверяю. Вот в чём дело. Я не доверяю Жаку. Человеку, с которым проработал почти год. Который сидел напротив меня в конторе на Брейстрат, травил байки, читал Вийона, пил пиво. Который поехал со мной в Льеж, помогал обустраиваться, смешил клиентов своей дурацкой улыбкой.

В обед я сидел в таверне, и думал о том что Дюваль умён. Очень умён. Он не лезет ко мне с расспросами, не предлагает сомнительных сделок, не давит. Он просто есть. Сидит по вечерам в углу, пьёт вино, улыбается. Ждёт. Чего он ждёт?

И тут меня кольнуло. А что, если он уже получил то, что хотел? Что, если ему больше не нужно лезть ко мне, потому что у него есть Жак? Я отогнал эту мысль. Слишком похоже на бред. Жак мой партнёр. Мы вместе начинали. Он человек мадам Арманьяк. Он прекрасно понимает чем кончатся его шашни с Дювалем. Да и зачем ему это?

Но почему тогда английский? Почему новые вещи? Почему он уходит по вечерам и прячет бумаги? Я допил вино и вышел на улицу. Мороз щипал щёки, под