Дотянуться до легенды - lanpirot

Никто ему на это не ответил, и здоровяк принялся мерить шагами тесное пространство землянки. а мы продолжали ждать. Время взаперти тянулось предательски медленно. Кто-то из бойцов задремал, кто-то ворочался на жестких нарах с боку на бок. Я же не спал, пытаясь выстроить в голове четкую схему разговора с особистом.

Кое-что из Колиной жизни всплывало, но не всё и кусками. Моя легенда была крепкой, но не безупречной. Одежда, немецкий автомат, пистолет, гранаты — всё это вызывало вопросы. Ведь болтался же я где-то всё это время в одиночку? Болтался! Так где гарантия, что меня самого не завербовали?

И главное — Вебер. Как так умудриться его сдать, чтобы самому не вызвать обоснованных подозрений? Особисты в сорок первом основательно перестраховывались. Но у меня были факты – железные и неопровержимые. Так что прорвусь!

Еще через час дверь снова открылась.

— Ковбасюк на выход! – распорядился младший политрук.

— Ну, братцы, если что – не поминайте лихом, - произнёс Савелий, пожав всем руки.

Он вышел, а мы остались ждать дальше.

— Хоть бы пожрать дали… - пробурчал Петренко. – Или своё оставили… - вспомнил он о еде, которой нас снабдили старушки из Самолюбово. Хотя, если по-честному, большая часть этой еды после купания в болоте, пришла в полную негодность.

Прошло еще около получаса и на «беседу» дёрнули Прудникова, а еще через полчаса и Петренко. В землянке мы остались вдвоём с Вебером. Гауптманн выполз из своего тёмного угла и передвинулся поближе ко мне. От него ощутимо тянуло болотной тиной, как, впрочем, и от меня самого.

— Слышь, братишка, — тихо произнес он, — нам с тобой, похоже, тяжелее всего придётся. Так-то Матвеич за своих бойцов поручится, а вот с нами он всего-то несколько дней пробыл. Как пить дать, эти особисты могут нас за дезертиров принять. Сам же знаешь, как у них с этим – кого-то обязательно надо предателем назначить…

— А ты не предатель? — глядя ему в прямо глаза, так же тихо спросил я.

Вебер замер, буквально на какую-то долю секунды, впиваясь в меня взглядом. Но если я бы точно не знал, что он тот, кто он есть, я бы, возможно, этого и не разглядел.

— С дуба рухнул, пушкарь? – вполне натурально изобразил он возмущение. - Какой я тебе предатель? За это можно и в морду получить!

Ответить я не успел — дверь открылась снова.

— Сиротинин! На выход! – распорядился всё тот же особист.

Я поднялся и вышел из землянки. Лейтенант молча повел меня дальше, вглубь расположения полка – в один из устроенных блиндажей. Когда мы вошли, за столом, сколоченным из ящиков из-под снарядов, сидел мужчина лет сорока. Лицо у него было серым от недосыпа, глаза — тяжелыми, навыкате. На столе - полевая сумка, пепельница, набитая окурками, и раскрытая записная книжка.

Батальонный комиссар, определил я по «чистым» - без эмблемы рода войск - малиновым петлицам с чёрным кантом и двумя рубиновыми «шпалами», как называли покрытые эмалью прямоугольники, соответствующие по званию майору РККА.

Главным же отличием политрука от командного состава были нарукавные знаки — на обоих рукавах гимнастёрки, чуть выше обшлага, красовались красные пятиконечные звёзды с вышитыми золотой нитью серпом и молотом внутри. Рядом на столе лежала фуражка защитного цвета с малиновым околышем и красной эмалевой звездой.

— Садись, — коротко бросил комиссар, не поднимая глаз от записной книжки.

Я сел на ящик, стоявший напротив стола. Младший политрук остался стоять за моей спиной у входа.

— Сиротинин Николай Владимирович? — начал с простого вопроса особист, наконец подняв на меня взгляд и положив перед собой мой весьма потрёпанный комсомольский билет.

— Да, товарищ батальонный комиссар! – четко ответил я. - Старший сержант Сиротинин, наводчик орудия... – И я вывалил комиссару все свои установочные данные. Благо, память Коли это позволяла.

— А скажи-ка мне… - он нарочно сделал затяжную паузу, - гражданин… возможно Сиротинин… А почему я тебе верить должен?

— Так у вас же вон - мой комсомольский билет, товарищ батальонный комиссар… - пришлось как следует постараться, чтобы как можно натуральнее изобразить удивление. – Почему же я тогда… «возможно Сиротинин»?

— Да таких билетов у вас в Абвере по сто штук на дню штампуют, - пожал плечами особист.

— В каком еще Абвере? – «опешил» я, постаравшись как можно сильнее выпучить глаза.

— Amt Ausland/Abwehr im Oberkommando der Wehrmacht, - произнёс по-немецки комиссар. - Ist das klarer? (Управление иностранной службы и контрразведки Верховного командования вермахта. Так понятнее?)

— Не понимаю, о чем вы, товарищ…

— Ты мне тут придуриваться брось! – неожиданно заорал комиссар, саданув кулаком по столу. – Отвечать: кем был завербован! С какой целью пытался внедриться в ряды Красной армии! Или я тебя, сволочь фашистская, прямо тут шлёпну! Прямо вот сюда! – Он резко поднялся и ткнул мне указательным пальцем прямо в лоб. - Ну, говори, сука!

— Ну, это уже точно перебор, товарищ батальонный комиссар! – неожиданно вмешался в наше «живое общение» смутно знакомый мне голос, идущий от двери.

Вернее, знакомый не мне, а Николаю – проснулась еще одна частичка памяти моего реципиента. Я резко обернулся — в дверном проёме стоял мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, худощавый, но жилистый. Лицо — с резкими, волевыми чертами, типичными для выходца с Дальнего Востока: высокие скулы, прямой нос, тёмные, почти чёрные волосы.

Глаза — узкие, тёмные, с лёгким прищуром, весело поблескивали, глядя на меня. На голове повязка, из-под которой в районе лба проступало кровавое пятно, и рука на перевязи. Подбородок — волевой, на губах застыла радостная улыбка до самых ушей.

На нём была помятая, запыленная гимнастёрка капитана РККА, с петлицами черного цвета и перекрещенными пушками, воротник расстёгнут — видно, что человек не на параде, а на передовой – тут уж не до китайских церемоний.

Я узнал его сразу — это же «мой» батяня комбат — капитан Ким Николай Андреевич.

Это тот самый капитан Ким, с которым мы вдвоём (вернее с Николаем, но я старался полностью слиться с памятью своего реципиента, и по-настоящему почувствовать себя именно Колей Сиротининым) приняли на себя первый удар их танковой колонны у моста через Добрость.