Дотянуться до легенды - lanpirot

Серёга Петренко, тот самый, с которым Коля ходил за продуктами к сёстрам Вержбицким. И он тоже выжил в круговороте боёв и отступлений первых дней войны. Он стоял передо мной — худой, нескладный, с перебинтованной головой, но живой. Я видел, как в его глазах борются между собой недоверие, шок и радость.

— Коля... — прочитал я по его шевельнувшимся губам. — Живой… Живой! — заорал Серёга, пробиваясь ко мне сквозь толпу. — Я ж тебя похоронил уже!

— Серёга, брат! — Меня, наконец-то, поставили на землю, и я бросился к другу.

Мы с ним столкнулись, а затем обнялись. Серёга что-то орал мне в ухо, но обступившая нас со всех сторон гомонящая толпа не давала ничего разобрать. Меня теребили, что-то спрашивали, я отвечал, как мог. Сначала я опасался, что меня раскусят, ведь я — не совсем Коля Сиротинин, только похож на него. Но никто этой подмены не заметил. Однополчанам было достаточно того, что я жив.

— Братцы! — заорал вдруг Ваня. — Спирт! Где спирт? Такое счастливое возвращение обязательно надо отметить!

— Я мигом сбегаю! — вызвался один из бойцов, встретивший меня первым – Арам Григорян. Он быстро унёсся куда-то в сторону блиндажей и палаток.

— Молодец, Серёга, — подойдя к другу, я хлопнул его по плечу, и мы обнялись. — Молодец, дружище, что тоже уцелел!

В этот момент из-за деревьев выскочил боец-гонец, который смотался за спиртом. В руках он держал несколько фляжек:

— Есть! — заорал он, подбегая к нам. — Спирт!

— Молодец, Григорян! — рассмеялся Ваня, выхватывая фляжку у него из рук. — Кружки товь!

— Эй, эй, эй! Ребятки! — раздался строгий голос капитана Кима. — А ну-ка стойте! Кто это вам разрешил выпивать?

Бойцы развернулись к комбату, про которого в суете все забыли.

— Това-а-арищ капитан… — протянул Ваня, — ну мы ж... мы ж по три капли всего – не в ущерб службе. Колька же живой... Эту радость надо отметить, как полагается…

— Я тоже рад, товарищ старшина, — улыбнулся Ким, посмотрев на меня, на счастливые лица бойцов, а затем махнув рукой. — Ладно, чёрт с вами! По чуть-чуть не грех!

— Ура! — заорал старшина. — Ура товарищу комбату! И притащите кружку командиру, черти полосатые!

Как по мановению волшебной палочки появились кружки, и Ваня ловко разлил по ним спирт.

— Ну, товарищ старший сержант, — произнёс Николай Андреевич, стукая краем своей кружки о мою. — За то, что живой! И за нашу победу!

— За победу!- Я залпом выпил спирт, он обжёг горло, но я даже не поморщился. В груди разлилось тёплое, приятное чувство.

После этого я немного помылся в наспех устроенной в землянке бане, простирнул вещички – «лишней» формы для меня в части не оказалось – обоз с обмундированием не добрался до нынешнего места дислокации. Так что пришлось пока ходить в штатском. Я натянул на себя мокрую, но выстиранную одежду – благо, лето на дворе, и вернулся к костру.

Посиделки у костра затянулись до самой темноты. Спирт, как водится, быстро закончился — нам хватило-то всего по чуть-чуть, по четверть кружки, но и этого оказалось достаточно, чтобы разговоры стали ещё оживлённее. Кто-то притащил из землянки котелок с остатками вчерашней каши, кто-то — кусок хлеба и пару луковиц. Словом, накрыли поляну, как говорится, кто во что горазд.

А разговоры, надо сказать, были о серьёзном. Бойцы, обступив меня со всех сторон, наперебой рассказывали, как они отступали от Кричева, как дрались в эти страшные июльские дни. Вспоминали, как тяжело пришлось в первые дни войны.

— А помнишь, Коль, как мы в обход Могилёвского котла прорывались? — Ваня-старшина, тот самый, что первым меня обнял, подбросил в костёр сухую ветку и задумчиво посмотрел на огонь.

— А как нас фриц под Усушеком чуть не зажал? — вставил Арам Григорян, ловко орудуя консервным ножом, вскрывая банку тушёнки. — Я тогда ещё подумал — всё, конец. Ан нет, отбились тогда. И под Кричевом прорвались…

— Прорвались-то прорвались, — хмуро отозвался Серёга, — да какой ценой? Половина полка там осталась. Половина, Колька!

Серёга замолчал, глядя в огонь. Я молчал тоже - чувства Николая снова накрыли меня с головой.Резала как по живому боль утраты боевых товарищей, щемила в груди горечь отступления и застилала глаза неистовая злость на грёбаных фрицев, что приперлись на мою землю. Ну, ничего, тут мы вас всех и закопаем - землицы нашей вам хватит на всех!

У костра шутили и звучал весёлый смех. Фронтовой юмор, без которого на передке и не выжить. Я слушал их, улыбался, изредка вставляя реплики — благо, память Коли подкидывала мне нужные имена, лица, смешные случаи из общей службы.

И я, совершенно незаметно для себя, почувствовал себя неразрывной частью этого спаянного войной солдатского братства. Не просто попаданцем, вселившимся в тело Коли Сиротинина, а настоящим однополчанином и боевым товарищем этих людей.

Когда костёр начал гаснуть, а разговоры — стихать, Ваня поднялся и потянулся: — Всё, братцы, расходимся! Смена часовых — по плану. Остальным — отбой. Хрен его знает, что нам завтра немцы устроят?

Бойцы послушно, хоть и нехотя, расходились. Одни побрели к землянкам и палаткам, другие устраивались прямо у костра, подстелив на землю шинели. Серёга тоже ушёл, указав на землянку, где я могу устроиться на ночь, а я остался ещё немного посидеть у догорающего костра.

Смотрел на огонь, слушал, как где-то вдалеке ухает артиллерия, и думал о том, как же странно устроена жизнь. Ещё неделю назад я был совсем другим человеком, проживающим совершенно в другом времени, а теперь я здесь в 41-м…

Наконец я поднялся и побрёл к землянке, выспаться, действительно было необходимо.

Внутри было темно, а вокруг витал крепкий запах портянок. Но мне было на это плевать - найдя подходящее местечко, я устроился на нарах, завернувшись в чью-то оставленную шинель, и почти мгновенно провалился в сон.

Мне показалось, что я только-только смежил веки, как кто-то резко тряхнул меня за плечо.

— Сиротинин! Вставай!

Я мгновенно открыл глаза и сел. В тусклом свете керосиновой лампы надо мной склонился знакомый худощавый парень с перевязанной головой. Младший политрук. Тот самый, что «принял» меня вместе с группой Матвеича, когда мы вышли из леса.

— Вставай,