Кавказ - Павел Смолин

— Есть, — уныло козырнул он и добавил. — Мертвым отдых не нужен.

— Кто мертвый — кто нет, не тебе решать, — покачал я головой. — Кто-то из жопы, как мы, вылазит раз за разом, а кто-то на ровном месте мрет. Дальше ближайшей задачи стараюсь не думать, и ты так делай — за рефлексии у нас политрук отвечает.

— Дед говорит, что власть у нас преступная, — отложив затвор, повернулся ко мне Колька. — А как «преступная», если батю и мамку моих в школе выучила, на завод устроила и из пятистенки в дом с водопроводом переселила?

— Да ты его слушай больше, — хмыкнул я. — Чем старше человек, тем ему своя молодость краше кажется. Ты вон тоже лет через двадцать-тридцать своим детям с внуками рассказывать будешь, как они неправильно живут.

— Не буду войну вспоминать, — поджал Колька губы. — Сашке обещал, что лейтенантом стану, а дальше — баста. Уволюсь. Музыку играть буду. У меня хорошо получается.

— Покажешь, — хлопнул я его по плечу. — Ща с гор слезем и по городам пойдем, там инструмент найдется. А пока мужикам отоспаться дай.

— Есть.

Глава 18

Нас вернули в дело на четвёртый день, и вернули туда, где было хуже всего — на окраину Орджоникидзе, в каменный квартал, по которому проходила передовая. После передышки, после бани и тыловой тишины это било по нервам вдвойне: только-только отпустило, и снова на самый край.

Квартал я оглядел с чердака углового дома. Трехэтажки из кирпича и бетона стояли в ряд, в части домов зияли проломы, а внутри, как в домах и бывает, нас ждали лестницы, комнаты и подвалы с чердаками. Немец сидел в застройке напротив, через улицу и через пустырь, мы — в своей, и между нами лежало полсотни метров битого кирпича и мёрзлых воронок. В таком месте бой идёт не по фронту, а по этажам и подвалам, из комнаты в комнату, и сплошной линии нет — есть слоёный пирог, где на первом этаже можешь быть ты, на втором немец, а в подвале снова ты.

— Держим этот дом и соседний, — объяснил нам штабной майор. — Отдадим — немец простреливает весь квартал и выходит нам в тыл. Гуров сказал стоять насмерть. Резервов у него нет, всё бросил сюда.

Здесь «стоять насмерть» значило, что второго шанса взять город у немца не будет. Он об этом знает, поэтому не станет жалеть сил. Значит, будем стоять — до полного уничтожения противника.

Роту я распихал по этажам и подвалам двух домов, стыки прикрыл пулемётами, наблюдателей посадил повыше. Отделение Кольки поставил на первый этаж углового, на самое острие: я нарочно сунул их туда, где сержант будет рядом, потому что для его салаг это был первый настоящий бой, а первый бой в городе ломает быстрее всего. Колька всё понял, ничего не сказал, только зыркнул и повёл своих вниз, коротко бросая по дороге, куда встать, откуда бить, где держать гранаты под рукой.

Немец ударил утром. Сначала отработала арта — долго и тяжело, она крошила верхние этажи, на нас сыпались кирпич, штукатурка и битое стекло. Я вжался в угол подвала и пережидал, чувствуя, как дом над головой ходит ходуном. Потом огонь ушёл вглубь квартала, и в наступившей звенящей паузе я услышал то, чего ждал: короткие свистки, чужие команды, топот. Пошли штурмовые группы.

— К бою! — я рванул наверх, на первый этаж.

Они шли короткими бросками через улицу, от воронки к воронке, прикрывая друг друга огнём. Первую группу мы встретили почти в упор из окон и проломов, положили половину на мостовую, но остальные дотянули до нашего дома и ввалились в него с торца. Бой сразу распался на десяток отдельных схваток по комнатам.

Немец лез с этажа на этаж, мы выбивали его обратно. Всё смешалось в тот самый слоёный пирог: на первом этаже сидели мы, на втором закреплялся немец, над ним, на третьем, снова были наши, и каждый лестничный пролёт простреливался так, что сунуться в открытую значило поймать очередь.

Один этаж соседнего дома мы за утро потеряли и отбили трижды. В последний раз я пошёл туда сам, с группой: мы поднялись по внешней стене через выбитые окна, минуя простреливаемую лестницу, ввалились немцу в спину и вычистили его из двух комнат прежде, чем он сообразил, откуда мы взялись.

В одной из комнат немец схитрил: оставил бойца лежать среди своих мёртвых, и тот, когда мы прошли мимо, приподнялся с автоматом нам в спину. Гурьев успел раньше — развернулся и срезал его от бедра, не раздумывая. После этого мы каждого лежачего на всякий случай трогали стволом и при малейших подозрениях делали контрольный. Лев, идя впереди, дважды находил на проходах растяжки — немец успевал минировать даже в этой тесноте — и оба раза снимал их, матеря того, кто их ставил, на двух языках сразу.

На одном из этажей мы с немцем стояли через пол: он на нижнем, мы — на верхнем, и оба знали, что другой прямо рядом, за перекрытием. Пошла игра в гранаты — он кидал в дыру нам, мы швыряли ему в ответ. Я приноровился ловить момент и бросать сразу после его броска, чтобы наша легла, пока он не отскочил. Кто-то из наших отскочить не успел сам — рвануло близко, посекло осколками двоих. Дыру эту мы в конце концов заткнули, положив на неё толстый платяной шкаф и накидав битого кирпича.

В самом угловом доме немец захватил второй этаж и поставил там пулемёт — в комнате над лестницей, так, что простреливал и пролёт, и вход в подвал, и половину первого этажа через дыру в полу. Сунуться к нему по лестнице значило лечь на ступенях, закидать снизу гранатами не выходило — он сидел за перекрытием, в мёртвой зоне. Пулемёт держал нас намертво и запирал единственный ход наверх.

— Лев! — крикнул я и показал на потолок.

Сапер подполз, посмотрел, кивнул и принялся устанавливать заряды.

— Щас, Гансик, щас все будет… — шептал он себе под нос.

Лев приладил и размотал шнур, мы отошли, вжались в стены, и сапер поджег. Рвануло глухо и коротко. Потолок над нами вспучился и рухнул вместе с перекрытием, с балками, с пулемётом и с теми, кто за ним сидел. Немцев