Кавказ - Павел Смолин

две недели гонял, держались лучше необученных, но выучка не спасала ни от прямого попадания, ни от снаряда в стену. Кто-то из его салаг лёг в том доме, что мы отбивали, кто-то в подвале, кто-то на лестнице. Колька, когда выпадала секунда, обводил своих глазами, считал, кого недостаёт, и лицо у него каменело ещё больше.

Я мотался от очага к очагу, стрелял, менял диски, дрался прикладом, подхватывал чужое оружие, и весь этот день слился в один нескончаемый грохочущий поток, у которого не было ни середины, ни конца — одно лишь утреннее начало.

Пантелей всё это время был неподалёку. Он бил из своего трофейного карабина размеренно, спокойно, будто вокруг не мясорубка, а стрельбище, и это его стариковское хладнокровие держало зелень крепче любого приказа. Молодые тянулись к нему, вставали рядом, потому что рядом с невозмутимым дедом и самим было не так страшно. Он что-то ворчал себе под нос, как обычно — то ли на немца, то ли на власть, то ли на обоих сразу — и бил, и бил, не частя, наверняка, брезгливо отмахиваясь от трофейного оружия и снисходительно принимая родные патроны у тех, кто перешел на немецкие.

К полудню немец на время выдохся, откатился перегруппироваться, и в наступившем относительном затишье мы успели растащить патроны, оттащить в подвал тех раненых, до кого могли дотянуться, и просто отдышаться. Ненадолго. Я прошёл по линии, начав считать потери, но быстро бросил — потом, потому что день еще не кончился, и такие цифры ему не помогут.

Последний накат немец отправил после полудня, и он был страшнее всех, что я видел. Немец шёл ва-банк — без брони, которую всю пожёг и потерял, без хитрости, без дымов, почти в полный рост, толпой, как не ходил с самого начала этой войны. Это было не наступление, а отчаяние, вставшее в атаку: он бросал в нас последнее, что имел, зная, что другого раза не будет. Мы встретили его огнём из всего, что стреляло, клали ряд за рядом, а он всё шёл и шёл, перелезал через своих же мёртвых и лез дальше, и на какой-то момент мне показалось, что он нас всё-таки задавит одним мясом.

— Не отходить! — орал я, срывая голос и мечась по линии. — Некуда отходить, за нами город! Бей, пока бьётся!

Патроны кончались везде. Цораев выкладывал последние мины в накатывающую толпу, они рвались в самой гуще, вырывая куски из наступающих цепей, но на месте выбитых поднимались новые. Пулемёты плевались остатками из дисков. Опустел мой ППШ — я схватил чужой автомат, расстрелял и его, смог найти почти полный подсумок на фашистском трупе. Немец подошёл вплотную, полез в окна, и в проломах, на брустверах, на первых этажах снова закипела рукопашная — последняя, отчаянная с обеих сторон, потому что отступать было некуда ни ему, ни нам.

Меня самого в той свалке едва не достали. Немец возник передо мной из дыма вплотную, я вскинул автомат — осечка, мать ее, где хваленый орднунг и немецкое качество⁈ — и не успел бы уже ничего, если бы не Калюжный. Он свалил немца прикладом сбоку, коротко, и тут же исчез в мешанине, даже не оглянувшись. Я выбросил от греха подальше несчастливый автомат, подобрал новый и тут же проверил — этот сработал нормально.

Пантелей стоял у пролома рядом со мной, бил по накатывающим и ворчал своё, привычное — не мне, а так, в пространство:

— Ишь, попёрли, антихристы! В ту войну так не перли, как в эту! Медом намазано⁈

Он бил и бил, спокойно передергивая затвор и перезаряжая так, словно вокруг не тряслась и не грохотала сама земля, и после очередного выстрела дед ткнулся лбом в камень бруствера и тихо сполз вниз. Я мазнул по нему взглядом, понял, что всё, и снова вскинул МП на лезущего в окно немца, потому что бой со смертью деда не кончился.

Накат мы отбили. Фашисты разбились о нас последней своей волной, откатились, и отличия от вчерашней перегруппировки стали видны сразу. Вчера немцы окапывались и укреплялись, копили силы, а сегодня позиции бросали как есть, уходя вглубь подконтрольной оккупантам застройки.

Немцы уходили.

Дзагоев встал рядом со мной в проломе и мы долго, молча смотрели.

— Сломали хребет, — наконец озвучил он и ушел.

Улица перед нашими домами была завалена немцами — столько, сколько я не видел за всю оборону. Они лежали грудами там, где их положил последний накат, вперемешку с горелым железом. За два дня немец оставил здесь целый полк, а мы — тех, кого теперь относили на пустырь, в общую могилу.

Мы выстояли. Я стоял в проломе, чёрный, оглохший, смотрел, как немец уходит из квартала, и не чувствовал ничего похожего на радость — только огромную, до дрожи в коленях, усталость и глухую пустоту там, где полагалось быть торжеству. Мы удержали Орджоникидзе. Южный поход немца выдохся здесь, на этих камнях, окончательно. Но между сегодняшним днем и победой стояло еще много, очень много тяжелого и опасного труда.

Хоронили на другой день, в затишье, когда немец окончательно ушёл и на квартал опустилась непривычная, звенящая тишина. Полночи копали общую могилу на пустыре за домами, долбя и разогревая кострами мёрзлую землю. Она поддавалась плохо, и работа шла медленно. Относили туда своих — тех, кого за два дня набралось столько, что общая могила вышла очень длинной. Пантелея положили вместе со всеми.

— Антисоветчик, а мужик был что надо, — заявил Гурьев.

— Та шо там «советчик» — «не советчик», на зависть молодым воевал, — согласился Калюжный.

— Прикладом машет, — ухмыльнулся Хасанов. — А треск от локтей аж до Урала!

Уважительно посмеялись — крепок был дед, реально на зависть многим. Я взял горсть холодной земли, бросил в могилу:

— Прощайте, мужики.

Другие сделали так же. В конце подошел Боровой. Я стоял чуть в стороне и видел, как политрук подошёл к краю, постоял над телом деда, а потом молча, ни на кого не глядя, достал из планшета и положил Пантелею на грудь, вниз, на комья земли, не шибко толстую пачку бумаг. Я краем глаза выхватил обрывки строчек на верхнем листе: «…ведёт антисоветские разговоры…», «…монархист, открыто жалеет о царе…», «…сомневается в командовании, разлагает молодых…», и ещё, и ещё, разными почерками, за разными подписями.

Доносы, которым Боровой не дал хода. Может и дал бы, но — потом, когда заметать дедов характер под