Кавказ - Павел Смолин

ковер под предлогом необходимости держать Орджоникидзе стало бы дальше невозможно. Но — не дал, и теперь они уходят в земля вместе с сильно ностальгирующим по своей молодости Пантелеем.

Боровой выпрямился, отряхнул руки, встретился со мной взглядом на одно короткое мгновение и пошёл прочь, ровный, застёгнутый на все пуговицы. Я смотрел ему вслед и думал о том, что в масштабах фронта не знаю, но лично мне с политруками с самого начала везло.

Могилу засыпали. Кто-то воткнул в изголовье дощечку. Орджоникидзе выстоял. Немец покатился назад, а нам предстояло идти за ним.

Глава 20

Немцы уходили, фронт на нашем участке замер, и роту отвели в ближний тыл — в такое же разбитое село, как десяток тех, через которые мы прошли, только теперь было по-настоящему тихо. Настолько, что можно выдохнуть, встать в полный рост, развести огонь и не прислушиваться в ожидании свиста снарядов.

Рота поредела так, что я старался не смотреть на строй целиком — смотрел на людей поодиночке. Как и всегда. Как привык еще там.

Первые дни ушли на то, без чего человек на войне перестаёт быть человеком: помылись, отоспались, отъелись горячим из полнехоньких, жирных котлов, зашили и залатали, что могли. Пополнение пришло на второй день — им с нами придется гнать немца до победного конца. Колька принял часть из них в свой взвод, оглядел так, будто прикидывал, скольких сумеет провести через первый бой живыми, тряхнул головой и молча повёл показывать, где что.

Один из новеньких отличался — пока остальные жались друг к дружке и таращились на нацепленные старожилами и мной награды, этот стоял спокойно, лениво и цепко сканируя окружающее пространство с предельно независимой, но в рамках устава, рожей. Мелкий, жилистый, руки узкие, пальцы длинные и чуткие — не крестьянские и не рабочие, а какие-то отдельно живущие.

Минут через десять Антонов из третьего взвода бросил клич — пропал кисет. Ухмыльнувшись, длиннопальцевый вразвалочку подошел к нему и протянул пропажу:

— Вон там нашел, — кивнул куда-то за спину. — Твой?

— Мой, — подозрительно посмотрел на него Антонов.

— Не теряй больше, — щербато улыбнулся подозрительный новенький.

Все встало на свои места, я подошел к нему:

— Вор?

— Честный бродяга, товарищ командир, — шаркнул тот ножкой.

— У своих только крысы воруют, так? — посмотрел я ему в глаза.

Озарив деревню улыбкой, он кивнул:

— Совершенно верно, товарищ командир! Если бы не опомнился — подкинул бы обратно в карман тихонько. Так, от скуки.

— Зовут как?

— Филька Сивый в миру. Но лучше — Лунарь.

— При луне? — догадался я.

— При луне, товарищ командир. Форточник я. По окошкам, по этажам, где повыше да потемнее. С пяти лет при деле, как воры на вокзале сироту подобрали, так и пошло.

Не рисуется и не стыдится — просто излагает специфическое портфолио.

— Значит, ты бывший штрафник и есть, — вспомнил я документы.

— Кровью искупил, товарищ командир, — почти без иронии козырнул он. — Разрешите собирать честно добытые в бою трофеи?

— Куда без этого. Только поглядывай, чтобы никто ничего не терял — народ порой рассеянный бывает, — выдал я ему напутствие.

Жизнь понемногу возвращалась в свою колею — в ту нехитрую колею, что складывается у солдата в затишье. По вечерам в самой большой хате резались в карты и в домино, спорили, травили байки, и байки эти с каждым пересказом обрастали такими подробностями, что за неделю оборона бугра превратилась в эпос, а сам рассказчик — в былинного героя. Кто-то чинил у печки сапоги, свои и чужие, и брал за работу табаком. Кто-то писал письма, слюнявя карандаш и мучаясь над каждым словом. Кто-то просто спал по пятнадцать часов кряду, отсыпаясь за все бессонные ночи разом. Мелочь, ерунда — а из этой ерунды и складывается то, ради чего человек хочет жить дальше.

На третий день привезли почту.

— Месяц не было, мать их, совсем мышей не ловят! — бурчали истосковавшиеся по родным и близким мужики и вскрывали полученные от Борового конверты прямо сразу, дрожащими от нетерпения руками.

Все как один напряженно пробегали текст глазами по диагонали, а потом, в зависимости от увиденного, светлели и каменели лицами. Дальше — долгое, вдумчивое чтение, от которого часть лиц менялась. Пришло письмо и мне, и я сделал так же — пробежался, улыбнулся рисункам и старательному почерку, и присел на крылечко, под почти теплое солнышко, немного сочувствуя тем, кто уныло расходился с пустыми руками — в этот раз ничего.

Ребята писали всей оравой, по очереди, разными руками. Спрашивали, как я воюю и много ли перебил фашистов. Рассказывали свои новости — кто заболел, кто выздоровел, кому сшили новые валенки. А в конце шло то, от чего у меня перехватило горло.

«Дядя Вася, — писал кто-то из старших, старательно нажимая на перо. — В газетах пишут, что война скоро кончится, и наши уже гонят немца. Мы очень рады. Мы уже потихоньку готовимся вас встречать. Мы нарисовали украшения и бережём их, а девочки шьют скатерть. Мы украсим весь наш дом к вашему приезду. Приезжайте живой, дядя Вася, мы вас очень ждём».

«К нам приезжали фронтовики. Сказали, что вас не знают. Мы все удивились, думали вас все знают — вы же Герой!».

«В начале зимы у нас почти кончился уголь, и мы ходили в лес за дровами. Не забывайте греться, дядя Вася, а то простудитесь».

Я сидел с этим листком в руках и улыбался. Дети ждут, дети гордятся. Жаль, что «скорый» конец войны — это не завтра. Перед победой еще годы, которые предстоит пережить фронту и тылу, целые страны, которые нам придется пройти пешком и с боями, и страшное количество людских жизней. Но обо всем этом, конечно, я никогда и ни за что не напишу — не надо отнимать у детей веру в то, что все будет хорошо.

Я взял карандаш и написал им, что да, немца мы гоним, и гнать будем до самого его логова. Что украшения пусть берегут, а скатерть шьют — пригодится. Что приеду обязательно, дайте только с этим делом разобраться. Про «скоро» я обошёл стороной, а про «живой» пообещал так твёрдо, как только мог. Пусть ждут. Тем, кто ждёт, легче, а мне, если честно, легче оттого, что кто-то ждёт.

Калюжный с сияющей рожей подсел ко