Кавказ - Павел Смолин

раненых, мёртвых складывали в дальней комнате первого этажа, и Амана отнесли туда же, вместе со всеми. Салаги Кольки почти все уцелели — его наука в первом же городском бою окупилась, и он ходил теперь между ними тише обычного, пересчитывая своих глазами и не веря, как много их осталось.

Калюжный подсел ко мне в темноте, протянул кисет:

— Амана жалко. Хороший был. Глазастый.

— Хороший.

Пантелей опустился рядом со мной на битый кирпич, положил карабин на колени, помолчал, глядя в темноту за окном.

— Тяжёлый денёк, — сказал он наконец. — А завтра, чую, ещё тяжельше будет.

— Будет, — согласился я.

Говорить было больше не о чем. Мы сидели в темноте разбитого дома, слушали, как за стеной перекликаются немцы, и ждали утра, которое обещало быть хуже сегодняшнего.

Глава 19

Всю имевшуюся на этом участке фронта мощь Вермахта немец обрушил на нас ранним утром. Я понял это по первому же валу арты — сплошному, неумолкающему, на полную — экономить снаряды немцам здесь теперь не за чем. Вчера они давили, чтобы взять, а теперь — чтобы прорваться любой ценой в последнем, отчаянном усилии.

Арта била долго. Я сидел в подвале, обхватив голову руками, слушал, как над нами оседает очередной этаж, как сыплется в пролёты кирпич, и считал про себя — как всегда. Стены дрожали, с потолка текла кирпичная пыль, и где-то в этом грохоте уже гибли люди.

Мы сидели в тех же двух домах, в том же каменном квартале. Ночью привезли патроны, гранаты и сухпай, но на этом всё — подкреплений не будет, каждый штык сейчас на счету. Дзагоев в то утро был с нами. Он прошёл по подвалу, пошевелил бровями на сыплющуюся с сотрясаемого гулом потолка, и ничего обещать не стал:

— Или фашисты сегодня продавят, или устоим.

Немцы полезли сразу за артой. На этот раз впереди шли танки, и один попер прямо на угловой дом. Бахнув из пушки, он проломил стену первого этажа, вмял ее внутрь, и нам на секунду показалось, что весь дом сейчас сложится. Устоял, а танк застрял в проломе, зарывшись в битый кирпич. Пока он ворочался, выбираясь, сверху ему на моторную решётку полетели бутылки и связки, и он загорелся прямо проломе стены. Экипаж, полезший из люков внутрь дома, встретили в упор. За первым танком шёл второй, но этот до дома не дошёл: его подловил на подходе противотанковый расчёт полка, засадил в борт, и танк завертелся на перебитой гусенице, подставив корму. Его добили. Пехота, оставшись без брони, залегла на открытом месте под нашим огнём, и накат на время сбился.

Дальше пошла та же работа, что и вчера, только плотнее и ожесточеннее. Немец лез в дома с трёх сторон разом, и каждый этаж, каждый подвал приходилось отстаивать заново. Хасанов работал из своего угла, ровно и незаметно, снимал тех, кто высовывался командовать — без него немецкие броски были бы куда напористее. В разгар одного из них он снял офицера, поднимавшего цепь в атаку, и цепь на минуту залегла, потеряв того, кто её вёл. Лев нашёл ещё один занятый немцем этаж и повторил вчерашний приём: заложил заряд в перекрытие снизу и обрушил его вместе с засевшими, и снова из-под завала торчало только железо.

Верещагин делал то же, что и всегда — полез за раненым под огонь, на простреливаемый пролёт первого этажа. Санинструктор добрался до бойца, взвалил на спину, начал оттаскивать — и очередь из пролома напротив прошла по обоим разом. Верещагин упал под тем, кого нёс, больше не поднялся, и раненый под ним затих тоже. Я видел это из соседнего окна и не успел даже крикнуть.

Верещагин не убил за всю войну, наверное, ни одного немца, зато вытащил из-под огня не один десяток наших, и теперь, когда его не стало, мужикам будет хуже. Медиков у нас не осталось, поэтому назначили пару добровольцев — жгут затянуть и в подвал оттащить смогут, в такой ситуации и это — много.

Немец попробовал обойти левый дом и отрезать его от нашего — просочился дворами в тыл. Я услышал стрельбу там, где её быть не должно, и понял: окружают.

— Гацоев, влево, отрезают! — крикнул я.

Гацоев с группой метнулся наперехват, в узкие дворы между домами, и там, в тесноте сараев и заборов, вышиб немца обратно, не дав замкнуть кольцо. Левый дом устоял, но к нам Гацоев вернулся злой, весь в крови, со свежей повязкой на бедре и один.

На крышу немец тоже полез — по пожарной лестнице соседнего дома, чтобы забраться выше нас и кидать гранаты вниз, в наши окна. Я послал наверх Абрека с парой бойцов. На чердаке и на крыше, среди печных труб и битой черепицы, вышла своя короткая свалка, и немца оттуда сбросили — вниз, на мостовую, в прямом смысле. Абреку повезло больше — они вернулись с крыши вдвоем.

Цораев бил из-за домов по площадям, куда я показывал — по перекрёстку, по пустырю, по всему, что немец пытался перебежать. Мины не давали ему сосредоточиться в открытую, и он всё чаще лез не улицей, а сквозь дома, проламывая стены, как крот — и там, в стенах, мы его и встречали.

Колька держал свой край с пулемётом. Я забежал к нему в разгар очередного броска: он бил короткими очередями, стиснув зубы, а двое его салаг судорожно набивали диски остатками цинка постреливали из-за простенка.

— Держишь? — крикнул я.

— Держу, командир! — не оборачиваясь, отозвался он. — Пусть лезут, пока патроны есть!

Патроны были не везде. На верхних этажах уже дрались тем, что подбирали с убитых, и всё чаще шли в ход гранаты и приклады. Гурьев с несколькими бойцами затыкал самые горячие проломы — возникал там, где немец продавливал, и вышибал его ножом и в упор, молча и страшно.

Соседний дом мы потеряли к середине дня: немец выбил нас со всех этажей, и целый час радовался победе. Отдавать было нельзя — оттуда простреливался наш тыл. Я собрал, кого мог, и повёл обратно: через двор под огнём, в подвал и снизу вверх, этаж за этажом, вычищая немца тем же способом, каким он выбил нас. До дома добралась половина, а к вечеру, когда немцы в нем закончились, нас осталось меньше пяти.

Молодых в тот день выбило много. Те, кого Колька