Темный Лорд Устал. Книга XI - Алексей Сказ

— изготовление на заказ либо аренда исторического реквизита; уточнить, сохранились ли рабочие экземпляры, или проще заказать новую у кузнецов Эдема. Заточка ножа — отдельной строкой, ибо тупая гильотина есть оскорбление как для казнимого, так и для зрителя. Палач — позиция нештатная; вероятно, придётся привлечь кого-то из людей Глеба, у них с этим строго и со вкусом. Услуги палача внести в смету по разряду «декорации и сопровождение мероприятия».

Где-то на этих словах министр культуры окончательно покинул компанию. Из-за стола он не вышел. Он медленно, как подтаявшая свеча, сполз со стула под стол, где и затих, видимо, найдя в темноте и тесноте некое подобие безопасности. Бедняга так и не сумел переварить простую истину: мир, в котором он был министром, перестал существовать, а в новом мире икра больше не была валютой.

Себастьян приблизился, чтобы убрать пустую бутылку, и на пути его оказалось распростёртое под столом тело министра. Дворецкий не стал его тревожить. Он лишь чуть приподнял поднос, перешагнул через поверженного слугу старого режима с безупречной грацией и продолжил свой путь, не пролив ни капли.

Вернувшись на пост у буфета, Себастьян мысленно перечитал составленную смету. Перловка в ржавых бачках. Гильотина с наточенным ножом. Палач по статье «декорации». Любой нормальный человек на его месте усомнился бы если не в законности, то хотя бы в здравомыслии происходящего.

Себастьян не усомнился. Он давно усвоил, что в этом доме грань между безумием и государственной политикой — вещь сугубо формальная, и проводит эту грань, как правило, именно он, своей рукой, занося очередной кошмар в нужную графу бюджета. В том и состояло его ремесло. Превращать бред гениев и чудовищ в аккуратный документ, который можно исполнить и подписать.

Оставалось, по его прикидкам, обсудить лишь одну деталь — музыкальное сопровождение. И, словно подслушав его мысли, Патриарх Воронов вдруг хлопнул себя по лбу, потянулся к аппарату связи и расплылся в той самой улыбке, от которой у разумных людей холодело внутри.

— Слушай, а ведь нам нужен оркестр…

Аппарат послушно соединил Патриарха с тем, кому в этот час меньше всего полагалось отвлекаться на оркестры. Над столом, среди пустых бутылок, развернулось изображение генерала Брусилова.

Генерал явно был не в кабинете для светских бесед. За его спиной по тёмному залу ползли тактические голограммы, сновали офицеры, мигали колонки готовности. Человек, на чьих плечах в эти часы лежала высадка, способная за сутки стереть с карты целую страну, выглядел собранным и предельно сосредоточенным — ровно до того мгновения, пока не разглядел, кто и в каком состоянии его вызывает.

— Брусилов! — радостно взревел Воронов, едва не уронив бокал. — Дорогой ты мой! Дело государственной важности!

На лице генерала отразилась недолгая человеческая борьба — между уставом, требующим немедленно оборвать связь, и очевидным фактом, что на проводе один из тех немногих людей, которым он не мог отказать. Долг проиграл с разгромным счётом.

— Слушаю, Александр Сергеевич, — осторожно произнёс Брусилов, и Себастьян уловил в его голосе тень обречённой улыбки.

— Слушай. У тебя оркестр есть? — Воронов навалился на стол. — Военный, бравурный. Нам для Совета нужен. Чтобы вся эта мразь шла по красной дорожке прямиком к гильотине — и под имперский марш, понимаешь? Чтоб торжественно!

То, что случилось дальше, Себастьян нашёл по-своему поучительным. Он давно подозревал, что одержимость в этом доме заразна, и теперь получил тому очередное подтверждение.

Брусилов, которому полагалось ответить сухим «не до того, у меня операция», вместо этого медленно расплылся в улыбке. В усталых глазах генерала, измотанного бессонной подготовкой к войне, вспыхнул нехороший родственный огонёк.

— Будет вам оркестр, Александр Сергеевич, — пророкотал он. — Лучшую капеллу, какую найду. Имперский марш так имперский марш. — Он сделал паузу, и Себастьян понял, что генерала понесло. — Но раз пошла такая пьянка… давайте я вам для надёжности по периметру зала взвод «Центурионов» поставлю. Пусть стоят вдоль дорожки железной стеной. И ваши делегаты сразу поймут, что шутки кончились. Шаг в сторону без команды — и мои парни втопчут наглеца прямо в ваш красивый ковёр.

Себастьян внёс в смету последнюю на сегодня строку. Взвод «Центурионов», полная боевая комплектация, по периметру парадного зала. Статья — снова «сопровождение мероприятия». Он отметил про себя, что декорации к этому Совету выходят дороже бюджета иной небольшой войны, но возражать, разумеется, не стал. Возражения не входили в его обязанности.

Зато входило кое-что другое. Себастьян сделал особо тщательную пометку касательно ковра в парадном зале. Если уж кого-то планируется регулярно втаптывать в него боевыми экзоскелетами, обюссонский тут будет неуместен. Дешевле и практичнее постелить что-нибудь немаркое и легко заменяемое. Кровь и машинное масло — не те субстанции, ради которых стоит губить ручную работу.

К этому моменту оба патриарха уже не помещались в собственном восторге. Воронов и Орлов — жестокий интриган и только что прозревший целитель — сидели в обнимку, как два закадычных друга, не разлей вода с самой юности, хотя сошлись по-настоящему лишь несколько часов и одну бутылку назад.

Себастьян поднёс им указ.

Он успел подготовить его, пока они договаривались с Брусиловым. Документ постановлял провести Большой Совет Империи с подачей делегатам солдатской перловки в ржавых бачках, с установкой в фойе действующей гильотины при штатном палаче и с обеспечением безопасности силами боевого взвода экзоскелетов «Центурион». Всё — сухим канцелярским языком, со ссылками на распоряжение Лорда-Протектора и нумерацией пунктов.

Орлов, бывший столп Светлого нейтралитета, расписался первым, с размаху, едва не порвав бумагу ручкой. Воронов вывел свою подпись рядом, аккуратным росчерком старого хищника. Коньяк из опрокинутой кем-то рюмки уже подползал к нижнему краю листа, и Себастьян мягко промокнул его салфеткой, спасая исторический документ для потомков.

Указ был подписан. Перловка, гильотина, боевые мехи и духовой оркестр отныне являлись официальной волей государства. Воля эта была скреплена подписями двух Великих патриархов и заверена по всей форме. Себастьян аккуратно собрал листы, выровнял их по краю лёгким движением и убрал в кожаную папку, подальше от коньячных луж.

Где-то за стеной патриархи затянули нестройную, но прочувствованную песню. Завтра, протрезвев, они едва ли вспомнят и половину сегодняшних идей. Зато документ всё вспомнит за них. И всё будет исполнено — в срок, до последней банки и наточенного ножа, потому что за этим проследит он.

Себастьян окинул взглядом поле боя: храпящего под столом министра, обнявшихся убийц во главе стола, залитые коньяком планы переустройства мира. И поймал себя на той самой мысли, что