Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

— Господин полковник, мне через адъютанта передали.

Латур глянул так, что курьер вытянулся, переплюнув караульного.

— Через. Какого. Адъютанта?

Тут вмешался тощий штабной, злой, глаза красные, как у кролика. Вырвал пакет, глянул штемпель и рявкнул гонцу идти к коновязи.

Я складывал наблюдения в памяти, словно стружку на ювелирном верстаке. Красивые теории меня не занимали; требовалось понять, насколько крепко французы держатся. Они по-прежнему перли вперед. Дисциплина не расползлась, офицеры хватку сохранили, Латур сжимал конвой в кулаке. Только прежней легкости уже не было: приказ теперь то и дело спотыкался о подпись и печать.

У повозок сцепились из-за маршрута. Сопливый штабной тыкал белой перчаткой в карту, битый жизнью интендант отбивался без всякого почтения к субординации:

— По старому тракту быстрее выйдем.

— Там два моста под вопросом!

— Так чините, мать вашу.

— Чем? Сапогами?

— Император требует нажима!

— Без овса твои драгуны нажмут только задницами на землю! И там же останутся, рядом с дохлыми лошадьми.

Молодой пошел пятнами, стрельнул глазами на Латура и заткнулся. Интендант сгреб ведомости, потопал к обозам. Я проникся к нему чисто профессиональным уважением. В мастерской такие заведуют углем. Пока работа кипит, их ненавидят; сломается горн — бегут на полусогнутых.

После обеда меня потащили к телеге. Санитарам я позволил возиться подольше. Латур следил за погрузкой. Перед ними лежал измученный калека. Из-за их спин я смотрел на людей.

К Латуру подъехал кавалерист:

— Под Можайском драка будет?

— Это вы у начальства спросите, — буркнул полковник.

— Говорят, русские там уперлись.

— Они уже на трех дорогах упирались.

— Императору нужна битва!

Латур смачно сплюнул под копыта.

Кавалерист скривился и отвернулся. Наши после Смоленска все чаще подсовывали заслон у леса, разбитую переправу, пару пушек до заката, сожженный двор — и сразу отход. Французам до одури требовалось место, где можно врезать всей массой. Русские подставляли локоть, били по зубам и растворялись в лесах.

Я все ждал одного слова — Бородино, от которого и через двести лет тянуло гарью. Здесь его пока не произносили. Твердили про Можайск, старые редуты, мосты, обходы и арьергарды. Возможно, до нужного места еще не дошли. Возможно, наши уже спутали Бонапарту привычный ход к этому сражению.

Вечером Толстой снова выклянчил карты. Граф сидел на подушках так, что лекарь каждые десять минут порывался прекратить игру, а на одиннадцатой сам залипал у стола. Играли капитан, лейтенант и толмач. Федор Иваныч шлепал картами бережно, говорил мало.

— Застряли вы сегодня, — бросил он капитану.

— Обозы.

— Достойная причина.

Капитан усмехнулся:

— А ваши генералы опять пятками сверкают.

— Стало быть, ваши опять пыль глотают.

— Догоним.

— Дай Бог, с овсом. А то кавалерия у вас скучает.

Лейтенант хмыкнул. Капитан ответил:

— Русские тянут время.

— У нас его много, как и лесов, болот. У России всего вдоволь.

— У императора терпения тоже вдоволь, как и мощи.

Толстой мельком глянул в карты.

— У вашего императора много людей. Время ему приходится занимать.

На этом граф заткнулся и слил взятку. Никого не оскорбил, на рожон не полез — бросил фразу и оставил французам право счесть ее брюзжанием. Толстой собирал те же крохи, что и я. Французы прут, русские отходят, каждый приказ вязнет в проверках, каждый переход кончается грызней.

Глубоко за полночь у дверей снова забормотали. Я открыл глаза, не шелохнувшись. Латур допрашивал гонца с востока; голос у курьера сорвался до хрипа.

— Русские стояли у тракта до сумерек. Пушки с высоты били. Потом снялись.

— Потери?

— Имеются.

В темноте вспоминались наши ребята у гати.

Бонапарта отбили — и только. Он жив, снова в седле, снова прет на Москву. Великая армия все еще сильна, страшна, послушна. Она может взять город, спалить еще тысячу деревень, забить трупами любую реку. Горькая правда, от нее не отвернешься.

К следующему крупному узлу конвой дотащился лишь под вечер. Станция гудела растревоженным ульем. Под склады французы отжали несколько дворов. В сараях гнили кули с овсом и мукой, под навесами горбили спины писари, у ворот без конца менялся караул. Возницы с матом тянули подводы к колодцу.

После Смоленска у французов проснулась маниакальная любовь к бумажкам. Накладную на овес, список раненых, путевой лист — все пересчитывали, сверяли, едва не обнюхивали. Писари за столами скалили зубы похлеще артиллеристов на батарее. Чернил на их пальцах хватило бы на полковой рапорт, пороха у иной пехотной роты было меньше. Вон даже мне только одну бумажку дали для «доклада» лекарю.

Перевязочную устроили в сарае. Туда меня и сгрузили. Новый кругломордый эскулап, с ручищами кузнеца, щупал мои ребра. Старый лекарь, трясшийся с нами от самой гати, бубнил ему на ухо подробности моей живучести. За шатким столом скрипел пером толмач. На краю стола белели вчерашние каракули — мой почерк. Я сразу уткнулся взглядом в кровавую повязку.

Писульку благополучно подшили в медицинской канцелярии; сгодится и такой навар, пусть теперь читают о моем состоянии, а то я устал уже каждому лекарю все расписывать. Спасибо графу, руки хотя бы вспомнили как перо ложится в руку.

— Приступы после марша? — буркнул круглолицый.

— К ночи сильнее дергает.

— При погрузке?

— Если закидывают с правого борта — хоть волком вой.

Санитар потрошил бинты. Фразы я цедил сквозь зубы, изображая крайнее изнеможение. На деле уже садился без помощи, рука почти перестала дрожать. Прижми обстоятельства — одного хорошего рывка хватило бы.

Меня величали по чину, санитары лапали бережно, словно хрустальную вазу. Почет рос вместе с числом штыков. Истинно государева милость: сперва повысили, потом вдвое крепче заперли.

Эскулапы свернули склянки и ушли. У стола остались Латур с залетным штабным. Санитары привалили меня к дальней стене — нечего мешать. Толмач потерял интерес, я прикрыл глаза и обратился в слух.

Толстой слушал как эскулап зарубил ему и вино, и картишки: больному, дескать, требуется абсолютный покой. Федор Иваныч выслушал это с подозрительным смирением.

— Покой, любезнейший, наступит утром, когда меня снова примотают к доскам, — прокряхтел граф. — А сейчас плесните хоть каплю.

— Она вам во вред.

— Во вред ваше невежество, доктор. Вино лечит.

Лекарь с мольбой выкатил глаза на Латура. Полковник прикинул, что час графского нытья вымотает нервы сильнее партии в фараона, и разрешил. За стол, правда, усадил толмача и того самого штабного капитана — присматривать.

Федор Иваныч взбил подушки. Цедил подкрашенную кислятину, морщился совершенно искренне и с ходу раздувал крохотный скандал.

— Господа, я не наглею и не требую бургундского. Дайте хотя бы жидкость, которая еще помнит вкус винограда!

— Сдавайте, граф, — устало осадил его капитан.

— Когда я не