Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

высушил ему мозги. Любой нормальный человек после всех этих событий будет рассчитывать как ему быть дальше, но это же «Американец». Федору Ивановичу понадобились колода и вино. Причем вино шло вторым пунктом, естественным дополнением к картам.

— Карты, господин граф? — Французский унтер переспросил, решив, что ослышался.

— Именно. Попроси я пушку, доктор наверняка расстроился бы.

Медик окинул Толстого подозрительным взглядом, покосился на меня.

— Полчаса. Никакого волнения.

— Полноте, доктор, карты без азарта напоминают молитвенник с картинками.

— Тогда пятнадцать минут.

Толстой прижал ладонь к груди с видом оскорбленной невинности:

— Признаю: французская медицина безжалостна, зато поразительно скора на решения.

Так началась его первая партия. Попытки бежать Толстого не интересовали. Он охотно примерил роль раненого русского аристократа, бретера и гуляки, которому смертельно скучно в лазарете. Роль была ему впору и надежно скрывала все, чего посторонним видеть не полагалось.

Колоду принес молодой лейтенант, рожа у него была такой, будто он выполнял поручение государственной важности. Следом приковылял капитан с рукой на перевязи. Караул у дверей насторожился, переводчик устроился поблизости. Врач занялся склянками, однако прислушивался к каждому слову.

Под плечо Толстой подложил скатанную шинель и устроился на боку. Дышал он с трудом.

— Господа, играть на деньги в нашем положении сомнительно. Я в плену, вы на службе, кругом одна неопределенность. Предлагаю ставить мелкие услуги и удобства.

— Какие именно? — оживился лейтенант.

— Свечу. Чистый стакан. Право официально назвать ваше пойло целебным отваром. Что-то подобное. Может сведения…

— Сведения? — Капитан недоверчиво приподнял бровь.

— Разумеется. К примеру, имя сегодняшнего начальника караула. Мне же нужно знать, кому высказать все, что я думаю о здешних подушках. Еще пригодился бы список тех, кто из вашей братии чаще жульничает. Для пленного сведения первой необходимости.

Французы переглянулись. Капитана забавляла бравада графа, лейтенант уже предвкушал легкую победу. Да и вытянуть больше информации от начальника Отряда, коим был Толстой, им нравилась. Правда, они не знали, что оба крупно просчитались.

Первую сдачу Толстой проиграл, что меня удивило. Такое ощущение, что он никогда прежде не держал карт в руках. Лейтенант сгреб взятку с детским восторгом.

— Рисковали вы зря, господин граф.

— Вся моя жизнь — сплошной риск, месье. Иногда даже с прибылью.

— За проигрыш расскажете мне русское ругательство. А то есть у меня ленивая лошадь. Хочется иногда сказать что покрепче.

— С удовольствием. А следующую сдачу поставим на свечу.

Капитан рассмеялся и потребовал продолжения. Врач, якобы поправляя бинты, подошел ближе.

— Доктор, не желаете присоединиться? — вкрадчиво спросил Федор Иванович.

— Я лечу людей.

— Тем лучше. Вы знаете цену пагубным привычкам. Садитесь на одну сдачу и проследите, чтобы остальные не слишком увлеклись.

Через пять минут медик проиграл право потчевать Толстого горькой микстурой до рассвета. Правда, выторговал исключение на случай жара или кровотечения. Граф потребовал точно определить, какое поведение считается дурным: русский дворянин в плену обязан знать границы дозволенного дебоша.

Когда лейтенант вызвался быть свидетелем, капитан возразил, что для такого дела требуется лицо почестнее.

— Придется звать маршала Даву, — вздохнул Толстой.

Шутку оценили, даже жандарм у дверей замаскировал смешок легким кашлем. Врач отобрал у графа стакан.

Чуть позже лейтенант попросил научить его забористому русскому ругательству. Федор Иванович не оплошал.

Француз старательно записывал фразы на клочке бумаги, шевеля губами.

Между делом Толстой спросил, где им пригодятся такие познания. Бедолага, уже мнивший себя знатоком русских нравов, выложил все как на духу: лошадей станут менять по дороге к Вильно, а местные возницы иногда прикидываются «глухими». Первый пункт маршрута стал известен.

Поначалу этот цирк меня раздражал. Совсем недавно Толстой висел на волоске от смерти, а теперь торговался за свечу, словно мы расположились в паршивом трактире под Петербургом. Постепенно за балагурством я начал понимать суть. Одним он поддавался, других осаживал, едва те начинали наглеть. Клочок бумаги выманил для жалобы на жесткую подушку. Унтер самолично унес «донесение» начальству, а Толстой сразу потерял к своей претензии интерес.

Имя начальника конвоя досталось ему изящно.

— Полковник Латур на вашем месте так бы не подставился, — похвастался лейтенант, радуясь удачной карте.

Толстой лениво зевнул:

— Этот ваш Латур кто — учитель?

— Он поведет конвой, — вставил капитан. — И предупреждаю: карт не выносит.

— Бедолага. Всю дорогу придется смотреть на ваши кислые физиономии. Никакой пользы для кармана.

Продолжать расспросы Федор Иванович не стал. Разговор перескочил на петербургские балы и сырой климат. Толстой посетовал, что французские карты пахнут плесенью, тогда как русские — добрым табачным дымом.

Офицеры хохотали. Врач время от времени требовал тишины, и Толстой послушно понижал голос. Французы видели раненого гуляку, коротавшего вечер, с моей койки была заметна другая работа, он создавал сеть.

В итоге Толстой добыл две свечи, стакан и гору сведений. Лоб блестел от пота, голос сел, пальцы подрагивали. Только взгляд оставался цепким.

Когда офицеры отошли к столу, он слегка повернул голову:

— Григорий Пантелеевич.

Переводчик мгновенно насторожился. Толстой тут же перешел на безупречный французский:

— Давайте обсудим мое здоровье.

— Говорите громче, — потребовал жандарм.

— Извольте. Я и в добром здравии шептаться не привык.

Дождавшись, пока конвоир успокоится, Федор Иванович продолжил тем же ленивым тоном, еще тише, чтобы его никто кроме меня не слышал:

— Выезд скоро. Готовят две повозки. Пойдем одной колонной, между нами поставят жандармов. Главный — полковник Латур. Врач едет нынешний, любитель микстур. Первая крупная остановка — Вильно.

— Сколько охраны? — быстро спросил я.

— Точно не скажу.

— Они боятся побега?

— Их тревожат наши разговоры. Тебя везут как ценный трофей. Историю о том, как ты оставил Бонапарта в дураках, им хотелось бы похоронить. Слухи сейчас ходят разнообразные, я бы сказал, что ты шатаешь трон императора.

Федор Иванович говорил так, словно подводил итог партии в вист. Войну он продолжал прямо с подушек.

Французы были уверены, что русский граф развлекается.

Тем временем граф уже разобрал устройство их караула.

На рассвете Даву лично явился проверять сборы. Из лазарета меня вынесли на носилках. С помощью санитара я, пожалуй, просидел бы несколько минут, однако демонстрировать противнику такую прыть было глупо, полезнее казаться беспомощным мастером, которого следует беречь от малейшей встряски. Слабость в плену — инструмент ювелирный.

Откинувшись на свернутую шинель, я прикрыл глаза и принялся изображать одышку. Один раз едва не пересолил: слишком надолго задержал дыхание, и лекарь тут же полез проверять пульс. Пришлось «очнуться».

— Я еще здесь, доктор, — прохрипел я по-французски. — Просто мысль о ваших дорогах заранее лишает меня воодушевления.

Ответ медику не понравился.

Французы собирались с привычной сноровкой: жандармы затягивали подпруги, возчики переругивались, офицер инженерной службы с дотошностью ревизора проверял