Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

Латур вышел к нам с бумагой в руке. Следом семенил гонец, за ним показался еще один офицер.

— Господин Саламандра. — Полковник остановился возле моей лежанки.

— Слушаю вас.

— Получена выписка из официального обращения русской стороны. Ваш государь запрашивает сведения о вашем состоянии и напоминает о правах пленного офицера.

На секунду Латур запнулся. Новый чин явно застревал у него в горле.

— В документе указано, что вы произведены в штабс-капитаны.

Я выдержал его взгляд.

— Благодарю за известие. В нынешних обстоятельствах это звучит особенно торжественно.

Полковник принял иронию, ума ему хватило понять, кому она предназначалась.

— Отныне врач будет записывать ваше состояние дважды в день. Состав конвоя останется прежним. Обращение — согласно вашему чину.

Вот и весь прок от повышения. Врач чиркнет лишнюю строку в журнале, жандарм проверит замки, Латур запечатает пакет. Беречь станут старательнее, стеречь плотнее. Александр Павлович добился главного: французы официально признали, что везут русского офицера, награжденного за событие, которое Империя предпочла бы вычеркнуть из истории.

Толстой слегка повернул голову:

— Мои поздравления, Григорий Пантелеевич.

Я хмуро покосился на друга.

— Согласись, штабс-капитан под караулом выглядит солиднее прапорщика.

— Твое умение утешать не знает границ.

— Да на здоровье. Его у меня с избытком, этого умения.

Во взгляде Федора Ивановича сквозило редкое тепло. Для него депеша значила гораздо больше, Александр официально признал наш успех. Иван, Фигнер, Пахомов, все ребята из Отряда — их подвиг не объявили случайной стычкой и не спрятали в дальний ящик. Государь назвал пленение Бонапарта «особым делом» и выписал награду так, чтобы французы подавились.

Мне от этой чести стало неловко, Толстой, напротив, словно ожил. Люди его времени принимали государевы знаки проще: раз успех отмечен, значит, кровь с пользой пролита.

Вечером Толстой выторговал очередную партию, Латур разрешил. Возле койки графа снова собрались капитан, лейтенант и поляк. Я лежал поодаль. Караульный следил, чтобы штабс-капитан отдыхал, то есть не подслушивал.

— Ваш император весьма дерзок, граф, — нарушил молчание капитан.

Толстой лениво выложил карту.

— Наш император предельно вежлив.

— Он жалует чин за похищение нашего государя.

— А ведь хорошо, что ограничился штабс-капитаном. Мог бы и в генералы произвести.

Лейтенант поперхнулся вином.

Капитан сдал карты резче. Он проиграл очередную партию. Толстой попросил выигрыш — сообщить что-то, что его удивит. Капитан не подвел:

— Говорят, вместе с этой бумагой о назначении, пришли вести о мире.

Глава 14

Мы плелись еле-еле. Хваленый французский порядок трещал по швам, все чаще грызлись возчики, перед каждой рощицей жандармы нервно дергались. На привалах Латур сперва расставлял караулы и лишь потом подпускал ко мне лекаря. Переводчик вовсе прилип к повозке намертво. Видать, получил приказ ловить каждый мой вздох — вдруг пленный штабс-капитан надышит им план побега.

Комедию с полутрупом приходилось тянуть дальше. Рана, конечно, не сахар, на ухабах бок ныл, зато тело понемногу оживало. Правую руку я уже поднимал без трясучки, мог опереться локтем о борт, а подлови подходящий миг — и сел бы сам. Конвою хватало прежней картинки: ценный пленный и раненый ювелир.

На перевязках я старательно кривился, огрызался на врача и терпел, пока санитары возились с тюфяком. Пусть считают меня хрустальным.

За Смоленском из золы полезли печные трубы — гнилые зубы на месте дворов. Следом еще один пепелищный оскал, потом другой; щербины на дрянном ноже встречались реже. Где сарай спалили, где избу, а кое-где от деревни остались одни головешки. У одного такого пожарища французы сдирали доски с уцелевшей крыши, чинили телегу. Рядом сидела баба с малым на руках, смотрела сквозь колонну — без слез и ругани; в грязи у ее ног валялся ухват.

У сломанной телеги двое фурштатских крыли сержанта на чем свет стоит. Тот орал, чтобы двигались дальше, а возчики тыкали пальцами в треснувшую ось и запаленную клячу. Подошедший офицер выслушал, махнул рукой: ящики раскидать по другим подводам. Тут же сцепились уже возчики — кому охота брать груз и намертво вставать через пару верст?

На другой стоянке переругались из-за овса. Один капитан с пеной у рта выбивал фураж для конвоя, другой надрывался, что позади встала артиллерия. Латур в свару не полез: сунул бумагу, забрал свое, остальных послал к дьяволу. На таких упрямцах их порядок пока и держался. Правда, все больше сил уходило на простые вещи, протолкнуть колонну еще на версту.

Конвой дергался уже в открытую. Регулярных наших частей здесь не ждали: те откатились, оставив пепелища. Густые леса и овраги бесили французов. Как-то стрелок из авангарда с перепугу пальнул в сороку, выпорхнувшую из кустов. Латур обложил его при всех, однако через полчаса тот же стрелок снова хватался за оружие — нервные они, однако.

Про «леших» болтали, поначалу усмехались, травили байки новичкам; теперь смех пропал. У костров полз шепоток. Вчера какой-то драгун крестился перед жандармами и клялся, что видел русских стрелков.

После полудня к повозке пристроились двое конвойных. Старший хмуро втолковывал молодому историю про утреннего курьера: ушел с пакетом, вернулся пешком, рожа рассечена, коня нет.

— Казаки? — дернул щекой молодой.

— Сам говорит — лешие.

— Опять?

— А кто еще? Хлопнули из чащи — и поминай как звали. Ищи их теперь по лесам.

Молодой смачно сплюнул в колею.

— Прятаться они горазды.

Старший скривился:

— Они горазды нападать, когда мы по одному ездим.

Я отвернулся к борту, прикрыл глаза. Сомневаюсь, что стрелков гнали вглубь атакующих. Но Фигнер мог, да. Отряд, мужики с вилами, отставшие солдаты — для конвоя все слиплось в один непроглядный кошмар. Французы могли сколько угодно брезгливо материть грязь; у каждого леска голоса все равно стихали, ладони ложились на оружие.

На привале под навес притащили Толстого. Выглядел Федор Иванович паршиво, французский лекарь суетился при нем, словно прислуга. Поймав мой взгляд, граф перешел на французский, чтобы конвойные не грели уши.

— Григорий Пантелеич, сдается мне, по вашей стороне дороги трясет поменьше. Требую осмотра.

— Пишите бумагу Латуру, — хмыкнул я.

— Латур скуп.

Так ни о чем и болтали.

Французы все еще перли вперед, пушки, штыки. Среди ругани из-за мертвых лошадей и гнилого овса, наружу лезла изнанка похода. Стоило только слушать; правды вокруг валялось как грязи.

К Толстому на смоленской стоянке конвой уже притерпелся. Раненого графа принимали как неизбежное зло: он резался в карты, скандалил из-за вина, выпрашивал свечи и собачился с лекарем из-за каждого глотка отвара. Жандармы глаз с него не спускали, толмач вечно терся поблизости, Латур косился на аристократа, словно ждал бомбы