Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

Здравое знание привычек Жозефины внушало доверие, Наполеон помолчал, затем кивнул Даву:

— Охрана на вас. Для всех прочих он русский ювелир, захваченный в плен.

Потом повернулся к Эжену:

— Напишете матери сегодня же. Кратко. Скажите: к ней везут пленника, которого нужно без шума принять. Остальное она узнает от моих людей.

— Будет сделано, сир.

Офицер дописывал распоряжение, Даву уже раздавал жандармам указания насчет лошадей и повозки. Врач заикнулся о двух днях на сборы, однако под взглядом императора тут же сократил срок до «немедленно».

Меня больше не спрашивали.

Я слушал, как решается моя судьба. Повозка, перевязки, Мальмезон…

Вот попал так попал.

Император выбрал мне Францию. Меня отправляли подальше от армии, поручив людям, которые станут следить за каждым моим вздохом. Похоже, отпуск в Мальмезоне обещал быть томным.

Краем глаза я заметил Толстого. Федор Иванович упрямо выпрямился возле койки. У него было осунувшееся лицо и все же он стоял. Видите ли, в этом нелепом веке дворянин обязан встречать государя на ногах, даже если вот-вот свалится на пол, и даже если это не твой государь. Человека бы уложить, влить в него бульон и сменить бинты. Он же ломает комедию воспитанного пленного. Дурацкое время, глупые понятия.

Я пригляделся к остальным в помещении, французские офицеры вытянулись, даже раненые у дальней стены пытались изобразить приличную осанку, хотя один заметно покачивался. Будь у лекаря хоть капля настоящей власти над всей этой рыцарской дурью, он бы живо уложил каждого.

Толстой внимательно слушал, как Даву уточняет детали охраны, Эжен обещает написать матери, а адъютант заносит в протокол мое новое назначение. Федор Иванович помалкивал, выжидая, пока французы выскажут все существенное. Едва Наполеон подтвердил отправку в Мальмезон, граф сделал шаг вперед.

Даву вопросительно смотрел на Толстого.

Ох, кажется, граф сейчас вычудит. Мне до судорог захотелось выругаться — длинно и витиевато.

Наполеон переводил взгляд с меня на Толстого. В его глазах мелькнул интерес. Странные машины, странное оружие, странный мастер; теперь к ним прибавился раненый граф, готовый вмешаться в разговор.

— Вы имеете что-то возразить против моего распоряжения, граф? — спросил император.

Толстой обозначил неглубокий, чисто символический поклон, на большее его просто не хватило бы.

— Имею, Ваше Величество. Григорий Пантелеевич один во Францию не поедет. Прошу включить меня в тот же конвой.

— Исключено, — отрезал Даву.

— Напротив, маршал, это необходимо.

Я поморщился: из него опять поперла фирменная толстовщина — манера говорить так, чтобы собеседнику немедленно захотелось схватиться за эфес. К счастью, Федор Иванович вовремя спохватился: долго держаться он явно не мог. С трудом переведя дух, Толстой деловито продолжил:

— Послушайте, я ранен и отлично понимаю свое положение. Комфорта не прошу. Я предлагаю вам поберечь силы.

Даву посмотрел на него как на буйного пациента, вздумавшего торговаться за микстуру:

— Каким образом?

— В отсутствии мороки. Русский граф, оставленный здесь в одиночестве, начнет заваливать вас протестами по всем правилам. Письменные жалобы, требования свидетелей, обращения к старшему офицеру… Почерк у меня, признаю, скверный, зато терпения хватит на десятерых.

У Эжена де Богарне предательски дрогнул уголок рта. Толстой, вцепившись в стул, уже перешел к открытому шантажу:

— На каждый отказ я отвечу вызовом. Как только оклемаюсь, потребую сатисфакции у первого офицера, чья подпись окажется на бумаге. Следом доберусь до того, кто отдал приказ. Запретят дуэль — стребую официальный запрет. Разрешат — оспорю формулировки. Оставят без ответа — сочту это новым оскорблением.

— Вы вздумали пугать армию императора бумажной волокитой? — с усмешкой уточнил Даву.

— Бумагами, дуэлями и бесконечными беседами с караульными. Могу еще песни петь, если совсем скучно станет.

— Пение при такой ране пагубно, — безэмоционально вставил врач.

— Доктор, вы единственный здравомыслящий человек в этой компании.

Пара французских офицеров у входа застыла с каменными лицами, явно боясь прыснуть со смеху. Я прикрыл глаза ладонью. Толстой во всей красе: вокруг рушится мир, император ссылает меня за тридевять земель, Федор Иванович уже прикидывает, как устроить конвоирам ежедневный персональный ад.

Наполеон наконец заговорил:

— Вы идете на это ради него?

Толстой впервые посмотрел на меня.

— Ради него, — подтвердил Толстой. — Я уже однажды позволил Григорию Пантелеевичу распорядиться собой в одиночку. С меня хватит.

— Ты ничего мне не позволял, Федор Иванович, — буркнул я.

— Ой ли? Я ведь тебя знаю. Мне всегда приходилось разгребать последствия твоих поступков, Григорий Пантелеич.

В голосе осталась одна смертельная усталость человека, которому дружба с неугомонным ювелиром обошлась слишком дорого. Более того, кажется, я чего-то не знал, раз он так говорит.

— Дорога тебя прикончит, — сказал я по-русски.

— Зато буду точно знать, кого помянуть перед кончиной, — огрызнулся он на том же языке.

Солдат-переводчик выдал что-то невнятное, растеряв половину смысла, и Толстому пришлось повторить по-французски:

— Скажу проще: рядом со мной он будет вести себя лучше. Мне тоже так спокойнее, хотя этот ворчун сейчас начнет отрицать.

Наполеон взглянул на меня. Я устал пожимать плечами. Иногда друг говорит гадости просто потому, что они — чистая правда.

Даву снова вмешался, теперь с сугубо практической стороны:

— Сир, вдвоем они опаснее. И нужно будет разместить их так, чтобы исключить тайные переговоры.

— Мы можем орать во всю глотку, — вставил Толстой. — Григорий Пантелеич все равно пропускает мои советы мимо ушей.

— Граф, — предостерегающе произнес Даву.

— Молчу-молчу.

Наполеон несколько раз прошелся по комнате. Просьбу он оценивал с точки зрения пользы. Наша дружба интересовала его наравне с захваченными машинами и ружьями: всякую привязанность можно обратить себе на службу, если верно рассчитать давление.

— Саламандра умеет выбирать себе людей, — негромко заметил он.

— Друзей, Ваше Величество, — поправил Толстой.

После этих слов даже Даву посмотрел на графа так, будто тот уже стоял у расстрельной стенки. Наполеон, правда, принял поправку. Людей, верных по приказу, он знал превосходно. Толстой сам потребовал место в конвое, и эта добровольная привязанность явно тревожила императора.

— Друзей… — повторил Наполеон, словно пробуя слово на вкус. — Что ж, это многое объясняет.

Он обернулся к медику:

— Перенесет граф дорогу?

Тот тяжко вздохнул.

— При частых остановках и лежачем месте — да, сир.

— Он сможет поехать вместе с Саламандрой?

— Если подготовить повозки должным образом.

— Я распоряжусь, — Даву окончательно взял дело в оборот. — Они будут ехать рядом, под общим присмотром. Разговоры — только при свидетелях. Ночлег в одном помещении, чтобы не плодить лишние караулы. Так будет меньше слухов и соблазнов для побега.

Маршал уже прикидывал число конвоиров.

— Что же, граф Толстой едет с ним, — подытожил Наполеон.

— Благодарю, Ваше Величество.

— Не стоит. Вы добровольно выбрали тяжелый путь.

Толстой улыбнулся.

— Вы несносны, Федор