Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

Он прикрыл глаза. На губах появилась самодовольная ухмылка, которая всегда бесила его врагов.

— Зато надежен, Григорий Пантелеевич. Зато надежен.

После распоряжения о Мальмезоне французы не спешили расходиться. Офицеров в лазарете набилось столько, что стало тесно: слишком много деталей требовало личного одобрения императора. Именно в этот момент у входа поднялся шум. Жандарм преградил кому-то путь, снаружи требовали срочной аудиенции.

— Кто там еще? — резко обернулся Даву.

— Адъютант короля Неаполитанского, господин маршал! Срочное донесение Его Величеству!

Наполеон вскинул голову.

— Впустить.

В лазарет вошел офицер в запыленном мундире. Он не бежал, однако держался лишь на остатках сил. На рукаве темнела кровь, плащ сбился набок, лицо покрывала дорожная грязь. Заметив меня и Толстого, адъютант осекся.

— Докладывайте, — приказал Наполеон.

Офицер замялся, косясь в нашу сторону.

— Сир…

— Я жду доклад.

Офицеры у стола перестали шевелиться.

Адъютант вытянулся:

— Король Неаполитанский скончался, сир.

Перо в руке офицера остановилось. Эжен подался вперед. Лицо Наполеона превратилось в высеченный из скалы бюст, только глаза стали другими, можно даже сказать — чужими.

— Когда? — коротко спросил он.

— Около четверти часа назад, сир.

Наполеон опустил голову.

— Он успел что-то сказать?

Адъютант снова бросил взгляд на мою койку.

— Я спросил: он говорил⁈ — Голос императора стал опасно тихим.

— Да, сир. Он просил передать… «Я рад, что успел».

Вот уж новость. Значит, Мюрат умер. Король Неаполитанский, блестящий кавалерист и зять императора, понимал, ради чего бросился в безумную свалку у гати. Государя он вытащил, заплатив единственной монетой, которая там принималась. Теперь лежал где-то неподалеку под простыней.

Что ж, двое из трех в списке — вычеркнуты. Это очень хорошо. Нет, я бы сказал, что это прекрасно!

Наполеон медленно повернулся ко мне. Лицо сохранило прежнюю неподвижность.

Он сделал полшага к унтеру и рванул пистолет у него из-за пояса. Странно, откуда у него вообще пистолет, у унтеров вроде другое вооружение. Тяжелый кавалерийский ствол оказался в руке Наполеона. Он приказал унтеру зарядить. Тот дрожащими руками выполнил требование.

— Сир… — Эжен осторожно шагнул вперед.

— Сир! — Даву тоже подался к императору.

Бонапарт схватил заряженный ствол и шел ко мне — ровно и размеренно, что было по-настоящему жутко.

Дурацкий век, дурацкие правила… и ствол пистолета, упершийся мне в лоб.

— Сир, Саламандра нужен нам живым, — Даву заговорил вкрадчиво.

Ствол прижался ко лбу. На запястье еще не сошли следы веревок — работа моих ребят. Сейчас им двигала боль человека, чей друг расплатился за него собственной жизнью.

Я смотрел Наполеону в глаза.

Пистолет был приставлен к моему лбу.

Кажется, Саламандра допрыгался. Да, Толя?

Глава 13

Ствол пистолета упирался мне в лоб. Одно движение пальца — и конец. Кажется, Император свихнулся. Удивительно, за какие пустяки цепляется сознание в такие минуты: грязь возле замка, потертая рукоять, неровный ноготь на большом пальце Бонапарта.

В лазарете все застыли изваяниями. Даву стоял по правую руку от Наполеона. Жандармский унтер, чей пистолет позаимствовали, выглядел так, словно мечтал провалиться сквозь землю. У двери стоял адъютант Мюрата, который принес весть о смерти своего короля.

— Сир… — негромко позвал Даву.

Наполеон смотрел мне в глаза. После известия о Мюрате он словно с катушек слетел. За свободу императора уже заплатили Рустам, Бертье, Мюрат и еще куча людей. Я стоял перед ним как олицетворение всех потерь.

Я не могу сказать, что испугался, все же я достаточно пожил. Более того, я уверен, что историю уже повернет по другому пути, уж сильно я успел наследить в этой войне, да и в целом в мире. Возможно, на моей физиономии все это отразилось, иначе я не могу объяснить дальнейшее.

Еще несколько секунд дуло давило на кожу, затем Бонапарт начал медленно опускать оружие.

На уровне моей груди пистолет остановился, потом ствол пошел ниже.

— Теперь мы квиты, господин Саламандра.

О как. Точно злопамятный. Он мне отомстил за такой же момент, когда я пригрозил ему? Вот же мелочный. Я еле сдержался от ухмылки.

Квиты мы, разумеется, не были, слишком уж много он потерял за свою свободу.

Пистолет он протянул Даву рукоятью вперед. Маршал принял оружие и буднично передал унтеру.

— Ваши люди слишком легко расстаются с оружием, — бросил Наполеон.

Унтер-офицер побледнел:

— Сир…

— После.

Бедняга убрал пистолет с бережностью.

— Пленных готовить к отправке, — распорядился Наполеон, обращаясь к Даву.

— Будет исполнено, сир.

— О смерти короля Неаполитанского в войсках объявить чуть позднее.

— Понимаю.

Наполеон повернулся ко мне.

— Господин Саламандра, я хочу знать устройство «Улья» и подробности сообщения этой… драгоценности.

Я прикинулся ветошью.

— Ни один мастер не откроет свой секрет. А по поводу сообщения — не понимаю о чем речь.

Бонапарт медленно сжал кулак и разжал. Больше он на меня не взглянул. Н что-то бросил про то, что узнает все тогда другим способом. Свита покинула лазарет в гробовой тишине, французы расступались перед императором. Едва двери закрылись, жандармы вернулись на свои места,

Даву смотрел вслед государю, потом повернулся к своим людям. Перед нами вновь стоял Железный маршал.

— Двое к Саламандре. Один к графу. Переводчик — неотлучно. Лекарям передать: утром оба должны быть готовы к осмотру. Посторонних вон. До особого распоряжения с пленными разговаривают только лекари и охрана.

Пока жандарм повторял приказ, врач помог Толстому лечь, Федор Иванович не сопротивлялся, видать силы иссякли.

Даву подошел к моей койке.

— Жить вы будете, господин Саламандра. Постарайтесь не добавлять лекарям работы.

После пистолета у лба даже суровый Даву казался едва ли не благодетелем.

— Это приказ или вы так заботу проявляете?

Маршал проигнорировал мой вопрос. Наполеон велел довезти пленника — Даву довезет.

Маршал вернулся к столу, офицер снова заскрипел пером. У моей койки вырос еще один караульный.

Толстой слегка повернул голову в мою сторону.

— Жив? — спросил он по-русски.

— Пока да.

Я ждал привычной порции яда: опять все рассчитал, кроме спасения своей шкуры. Толстой не говорил ничего лишнего.

Я думаю, что он не до конца понимает то, что поизошло.

За эти десять минут мир лучше не стал. Мюрат умер, Даву обложил нас караулом, впереди ждал Мальмезон под французскими штыками, а меня едва не пристрелили. Зато Толстой снова говорил со мной по-человечески, без желания придушить.

— Странный ты друг, Федор Иванович.

На его губах мелькнула слабая усмешка.

— Уж какой есть, Григорий Пантелеевич.

Он закрыл глаза, лекарь поправил одеяло, а я остался под присмотром конвоя, слушая команды французов.

Французы готовились к конвоированию. Ближе к закату Толстой потребовал карты, я всерьез заподозрил, что жар