Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

Повозку выделили просторную, с высокими бортами. Дно застелили соломой, сверху бросили матрас и пару одеял — трогательная забота почти. Обычные жесткие колеса. Вся бережность Бонапарта заканчивалась там, где начиналась разбитая русская колея.

Даву сверялся со списком. Проверил Латура, жандармов, возниц, замыкающих всадников. Указания раздавал скупо и емко: бумаги передавать только полковнику, письма перехватывать, пленных держать порознь. Между моей телегой и повозкой Толстого встали двое жандармов.

— Любой разговор — через переводчика, — распорядился маршал. — Сперва караул, затем врач. Любопытных гнать в шею.

Латур молча запоминал. Это был жесткий человек лет сорока, из тех, кто любит порядок — для нас дурная новость.

Следом вынесли Толстого. На носилках он расположился с такой грацией, словно его несли на балкон принимать парад. Осунувшееся лицо и лихорадочный блеск в глазах не мешали Федору Ивановичу оставаться собой. Заметив меня, он приветственно вскинул два пальца:

— Григорий Пантелеевич, если ваше ложе окажется хоть на вершок мягче моего, потребую разбирательства о неравном обращении.

Врач цыкнул, требуя тишины. Толстой послушно умолк, но едва его устроили в телеге, осведомился, считается ли чересчур возмущенный взгляд нарушением режима. Французский санитар выругался сквозь зубы. Я поспешил отвернуться: смех при ранении в бок — удовольствие сомнительное.

В полдень колонна тронулась.

Первый же ухаб отозвался тупой болью от плеча до бедра. Пальцы до белизны вцепились в матрас, и я сразу заставил их разжаться — лекарь ехал рядом, отмечая каждое движение. Тело слушалось лучше, чем я показывал: правую руку удавалось контролировать, на локоть можно было без дурноты опереться.

Я запоминал число всадников, положение сабель и пистолетов у жандармов. Пока конвоиры считали меня полуживым трофеем, каждый из них понемногу открывал устройство охраны.

Лагерь позади таял. Над бортами проплывали заляпанный грязью сапог жандарма, мокрые колеи, дымящиеся остатки вчерашних костров. На поворотах долетали обрывки офицерских разговоров. Пленных считали забывшимися и лишних осторожностей не соблюдали.

Солдатам повторяли положенную сказку: император спасен, русские разбиты, порядок восстановлен. Между собой офицеры говорили иначе.

— Бертье не заменишь, — вполголоса заметил капитан, когда колонна остановилась из-за лопнувшей постромки.

— Тише, — осадил его спутник.

— Да брось, все и так понимают.

— Раз понимают, болтать незачем.

При виде переводчика оба сразу заговорили о качестве овса. Я закрыл глаза. Гибель Бертье уже стала для них фактом, и привычная штабная работа начала скрипеть на каждом повороте.

О Мюрате упоминали еще тише. Кавалерийский офицер, поравнявшись с Латуром, коротко спросил:

— Правда?

Полковник стянул перчатку и устало потер лицо.

— Король умер как герой.

Офицер машинально перекрестился, потом сделал вид, будто поправляет воротник. Шутки смолкли, даже возчики притихли.

Крох информации хватало, чтобы оценить последствия боя у гати. Штаб остался без Бертье, кавалерия — без Мюрата. Приказы теперь перечитывали по три раза. При упоминании Смоленска адъютанты все чаще оглядывались.

Толстой тем временем развлекал конвой.

На первой остановке он устроил скандал из-за «французской складки» на одеяле, якобы покушавшейся на его жизнь. На второй вытребовал вина для укрепления союза с медициной. На третьей научил караульного фразе с многоэтажным матом, выдав ее за высшее проявление доверия к человеку. Латур долго вслушивался, пытаясь обнаружить оскорбление императора, однако Федор Иванович с честнейшим лицом рассуждал о государственном благе, и полковник отступил.

На ночлеге снова появилась колода. Латур сперва упирался, потом Толстой объявил, что проверяет зрение после жара, а лекарь неожиданно поддержал пациента. Возле койки собрались лейтенант, капитан и переводчик. Под надзором охраны Федор Иванович лениво метал карты, делал нарочито глупые ходы и понемногу вытягивал нужные сведения.

— Господин переводчик, — протянул он, разглядывая даму, — ваш русский так же хорош, как французский, или польский все-таки роднее?

— Для службы хватает, месье.

— Значит, все сомнительные разговоры достанутся вам. Соболезную.

Переводчик ухмыльнулся:

— С вами, граф, до самого Вильно скучать не придется.

Толстой тут же забрал взятку.

— До Вильно, говорите? Отрадно слышать. Путь приобретает приятную определенность.

За четыре дня Федор Иванович выяснил, где меняют лошадей, как распределяют документы по курьерским пакетам и какого посыльного ждут французы. Когда разговор коснулся официальных каналов связи, Толстой проявил редкую осторожность, просто проиграл капитану монету и заговорил о парижских театрах.

Со мной удавалось перебрасываться парой слов на остановках, причем только по-французски. Жандармы и переводчик бдели.

— Латур с утра рвет и мечет, Григорий Пантелеевич, — громко заметил Толстой на одном из привалов. — Похоже, начальству нынче не спалось.

Для французов — брюзжание раненого барина, для меня — сводка.

К концу четвертого дня русская армия оставалась где-то в другой жизни. Нас увозили. Обыденность пугала, враг делал свою работу, каждый верстовой столб приближал поражение.

Вечером на постоялом дворе Толстой снова разложил карты. Усталость скрывалась все хуже, однако бросать начатое он не собирался.

Капитан кинул на одеяло монету:

— Ваша ставка, граф.

— Деньги скучны. Поставьте новость, которую все равно разболтаете после второй кружки.

Капитан помедлил.

— Ждем депешу от русского царя. Или ответ ему… В штабе только об этом и шепчутся.

Толстой медленно положил карту на матрас.

— Вот это серьезно.

Сдачу он выиграл, следующую картинно отдал капитану и принялся сокрушаться о потерянной монете. Я лежал в своей повозке и слушал тишину двора. На пятые сутки, когда колонна втягивалась на очередной постоялый двор, нас настиг курьер.

Полковник Латур вышел навстречу. Курьер спешился, передал пакет и доложил что-то вполголоса. До меня долетели обрывки про главную квартиру и русскую сторону.

Толстого занесли в дом, он сразу потребовал место подальше от сквозняков. К его выходкам французы притерпелись и почти перестали злиться. За картами Федор Иванович собирал вокруг себя много молодых офицеров.

Меня устроили у стены просторного зала. До койки Толстого оставалось добрых десять шагов. У входа встали жандармы, «переводчика» посадили чтобы он ловил каждое русское слово. В соседней комнате Латур вскрыл депешу.

Голоса оттуда доносились обрывками:

— «…о пленном русском офицере, именуемом Саламандрою…»

— Офицере? — переспросил кто-то.

— Здесь указано именно так.

Толстой перестал тасовать карты. Я продолжал изучать потолок.

— «Прапорщик Григорий Пантелеевич, — продолжали за стеной, — за отличие при особом деле и участие в пленении императора французов Высочайше произведен в штабс-капитаны…»

В соседней комнате сочно выругались. Латур зачитал снова — медленно, раздельно.

Вот так, штабс-капитан.

Со стороны выходило комично. Еще неделю назад я был прапорщиком и стоял на нижней ступени офицерской лестницы. Теперь государь одним росчерком перенес меня через несколько чинов за дело, которое закончилось французским пленом. Повышение с доставкой в клетку. Канцелярия моего