Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

Через проход лежал Толстой, перевязанный на совесть, хотя особой нежности лекарь к нему не проявил. Услышав о Бонапарте, Федор Иванович сразу открыл глаза и отыскал меня взглядом. Даже в жару, с запекшейся кровью на лбу, он соображал быстро.

— Слышал? — шепнул я.

— Слышал.

— Живой.

— А наши?

Яда в его голосе не было.

— Пока тишина, — ответил я.

Федор Иванович прикрыл глаза.

— Тогда подождем.

Этой короткой фразой Толстой провел черту, дескать пока не о чем волноваться.

К вечеру привезли первую волну раненых. Их затаскивали вразнобой, по мере разгрузки повозок: один прижимал к дыре в груди свернутый мундир, другой просил вина, обеими руками удерживая распоротый живот. Совсем молодой солдат, едва знакомый с бритвой, донимал санитаров вопросами про какого-то короля.

— Какого еще короля? — буркнул санитар, сваливая у стола узлы с корпией.

— Неаполитанского! Его же вынесли?

Лекарь рявкнул на обоих и велел заняться делом. Заметив мой интерес, санитар поспешно отвернулся к тазу, пришлось закрыть глаза и изобразить сон.

Король Неаполя — Мюрат. Рядовые засуетились бы так только при условии реальных подозрений в его ранении. Косвенных улик мне хватало. Ради спасения императора французы бросили в самое пекло людей, которых берегли для преследования нашей армии.

Позже санитар с ведром остановился у стола.

— Мамелюка нашли мертвым, — бросил он напарнику.

Тот дернул его за рукав и указал глазами на мою койку. Болтун тут же уткнулся в тряпки, изображая усердие, а я сохранил прежнюю позу.

Мамелюком при Наполеоне почти наверняка был Рустам. Где он погиб и находился ли рядом император, оставалось загадкой. Однако из ловушки Бонапарт выбирался с потерями, это радует. Вот только что с Ваней и Фигнером?

Чтобы не думать о них, я прислушивался к французской брани. Плен, думается, паршивое место для прогнозов. Иван мог погибнуть у машины, уйти лесами вместе с Фигнером или попасть к жандармам. Сейчас я мог доверять только собственной паранойе, а это так себе источник.

— Что-то еще слышно? — спросил Толстой, не открывая глаз.

— Говорят, мамелюк — все.

Он помолчал.

— Про Ивана?

Я пожал плечами.

— Про Фигнера?

— То же самое.

Федор Иванович отвернулся к стене. Молчание о своих давило на него. Живой Бонапарт и раненый Мюрат — это все что пока известно.

У дверей сменился караул. Нового часового, судя по всему, отбирали по личному приказу Даву: он ловил каждое наше слово и слишком внимательно следил за нашими лицами. После истории с Татьяной и Толстым железный маршал решил, что все русские в бараке связаны общим делом. Тут он угадал, конечно.

К ночи слухов набралось достаточно. Один жандарм проговорился, что Наполеона привезли к Даву. Другой уверял, будто Мюрат жив, хотя госпитальным прогнозам грош цена. Внезапно заговорили о еще одном раненном или даже убитом. Двое солдат спорили, откуда прилетела пуля — из кустов или из сарая у дороги.

— Да не было там дыма! — сердито твердил один. — Он прижал руку к груди и осел. Говорю же, «лешие» это.

— Кто? — вмешался лекарь.

Солдат захлопнул рот.

— Большой чин, господин доктор. Из штабных.

Лекарь велел ему поменьше болтать.

Я задумался. Большой чин после боя на гати получил бездымную пулю. Совпадений набралось слишком много. В Отряде стрелять умели многие, однако среди общей свалки выбрать именно штабного, выждать удобный миг и попасть наверняка мог человек, который имеет колоссальный опыт. Такой талант я знал лишь у одного стрелка, но пока промолчал.

— Что? — Толстой заметил, как я напрягся.

— Возможно, кто-то из важных штабных попал под пулю.

Он что-то буркнул невразумительное. Радовало, что в голосе Федора Ивановича появилась прежняя собранность, тоска отступила.

В сумерках к лекарю подошли двое офицеров. Одного я прежде не видел, второй принадлежал к свите Даву и умел сохранять лицо при любых обстоятельствах. Они говорили вполголоса, однако лазарет сразу притих.

— Князя Невшательского — сюда? — спросил лекарь.

Офицер с грязным воротником окинул палату брезгливым взглядом и ответил так тихо, что слова пришлось читать чуть ли не по губам:

— Поздно. Для него готовят отдельное место.

Я выровнял дыхание. Князь Невшательский. Бертье.

Из обрывков получался ясный итог. Наполеон выбрался, Рустам погиб, Мюрат получил пулю, а Бертье, судя по всему, тоже ранен, а то и хуже. Я хмыкнул.

— Кого? — Толстой снова повернул голову, услышав от меня звуки.

— Бертье, скорее всего, — выдохнул я.

Он долго смотрел на меня. Радости в его взгляде не было.

— А наши?

Я прислушался к шуму у дверей, надеясь услышать русское имя или хотя бы сочное ругательство в адрес Фигнера и Ивана. Французы молчали.

— Не знаю, Федор Иванович.

Толстой нахмурился.

При титуле «князь Невшательский» я вспомнил мокрый двор у мастерской. Вместо карт Европы и парадных портретов Бертье перед глазами возникли руки Пахомова на цевье и три фамилии, которые я собственноручно вывел на серой бумаге.

До большой войны оставалось меньше года, и Отряд учился действовать сообща. Люди уверенно дырявили мишени, освоили баллоны, берегли клапаны и матерились на капризные редукторы.

Из-под навеса доносились мерный скрип и сочная брань двоих парней, качавших воздух. Даже казаки у ворот прислушивались с одобрением. Кожаные чехлы сохли у стены, разобранные стволы лежали на козлах. Запершись в каморке у окна, я разложил на столе кусок карты, заметки по французской дислокации и три листа. Писал сам.

Пахомов явился прямо со стрельбища. На его мишени пули легли плотной кучей в верхней трети груди. Хорошему стрелку плевать на центр мишени; человек, отдающий приказы, должен замолчать после первого попадания.

Сняв шапку, Пахомов провел ладонью по мокрым волосам и остановился у порога.

— Звали, Григорий Пантелеич?

— Проходи.

Он сел на край лавки и поставил пневматику рядом. Многие собеседники передо мной вытягивались или мяли шапку, стараясь угадать мысли странного ювелира. А вот Пахомов спокойно ждал задачи.

Я подал ему первый лист. На нем стояли три фамилии: Бертье, Даву, Мюрат.

Пахомов прочитал их по слогам, словно разбирал клички на ярмарочной афише.

— Эти — главные?

— Для нас — да. Эти трое постоянно бывают при войсках и в штабах. На них держатся движение и порядок французской армии.

Пахомов коснулся первой строчки.

— Бер-тье. Это кто?

— Начальник штаба. Князь Невшательский.

— Князь, — повторил он без почтения. Титул служил для него обычной приметой цели, вроде высокого роста или серой лошади. — Значит, охрана хорошая.

— Разумеется. Опасность Бертье в другом. Вперед он не лезет, саблей не машет, лишними перьями себя не украшает. Этот человек связывает воедино штаб, пехоту, артиллерию и тыл. К нему скачут