Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

людям Мюрата освободить проход. Приходилось действовать с точностью хирурга посреди ада — вскрыть оборону, вытащить императора и удержать разгоряченных солдат от ретивости.

В амбаре Пахомов прильнул к щели между досками.

Раненая рука онемела. Рядом один стрелок держал пневматику, второй придерживал баллон. Несколько раз Пахомов пропускал яркие мундиры. После падения Мюрата французы метались, мешали друг другу, орали. Теперь среди этой сутолоки появился человек.

Окруженный адъютантами офицер у гати спокойно указывал направления. После каждого его слова кавалеристы освобождали дорогу, пехотинцы сходились в группы, курьеры мчались к флангам. Еще недавно там царила ярость, теперь возникал строй.

Пахомов подался вперед:

— Вот этот.

— Далековато, — буркнул стрелок, прижимая приклад.

— Держи ровнее. Ветер справа, бери левее на волос.

Пахомов говорил едва слышно. Когда между щелью и целью освободилось пространство, здоровой рукой он сам довел ствол. Француз обернулся к адъютанту и указал в сторону сада. На миг грудь открылась.

— Сейчас.

В громе ружейных залпов никто не услышал всхлип пневматики.

Бертье оборвал фразу. Из горла вырвался шепот. Адъютант подхватил маршала под локоть, и его ладонь сразу намокла от крови. Бертье дернулся, пытаясь закончить приказ, однако тело уже не слушалось.

— Господин маршал!

Перед глазами плыло лицо молодого адъютанта. Бертье хотел приказать ему ехать к Даву и не торчать здесь, но губы не повиновались. Боль почти не занимала его, досаждала мысль, что солдаты снова станут глазеть на раненого начальника и забудут об атаке.

Маршала усадили у обочины, прикрыв от толпы лошадьми. Один адъютант звал лекаря, другой уже выкрикивал его последние распоряжения. Люди успели подхватить приказ и продолжали действовать по намеченному Бертье порядку. Все знали, что есть «лешие», но на фоне пленения императора — на все плевать. Лишь бы вернуть французского владыку.

Пахомов медленно откинулся от досок.

— Лег? — выдохнул стрелок.

— Глянь, как засуетились.

Приникнув к щели, стрелок увидел штабных и врача, бегущих к упавшему французу, и больше вопросов не задал.

— Теперь бейте тех, кто лезет к дому, — приказал Пахомов и закрыл глаза.

Вторая волна ударила еще тяжелее. Французы ломали забор, рубили доски топорами, вытаскивали из прохода раненых коней. Пехота Даву давила с тупым упорством. Майор у дома сорвал голос, отводя своих к дверям, люди Фигнера цеплялись за крыльцо и боковую комнату.

С дальнего въезда показалась карета.

Кучер гнал коней во весь опор, рядом неслись казаки и офицер с окровавленным рукавом. До спасения оставалось меньше минуты, французы уже дрались на крыльце.

Шальная пуля свалила переднюю лошадь. Остальные кони шарахнулись, карету занесло; подмяв кучера, она повалилась в канаву. От удара поднятое колесо еще вертелось в воздухе. Штабной офицер побежал к упряжи, однако французы не оставили ему времени.

Фигнера потащили прочь. Он упирался, хрипел, требовал оставить его у порога, пока ноги не подвели. Следом вынесли Ивана.

Глянув на дверь, за которой оставался император, Иван обмяк. Путь назад отрезала рукопашная: в доме звенела сталь, люди стреляли друг в друга в упор.

На крыше амбара притаился Пахомов. У задней калитки казак прикрыл отход и дал людям Отряда скрыться в густых зарослях сада.

Вышибив дверь плечами, французы ворвались в боковую комнату.

Первый офицер застыл на пороге: на обшарпанной лавке сидел Наполеон, стянутый грубыми русскими ремнями.

— Не стрелять! — заорал он, отбрасывая саблю. — Это император!

Бонапарт медлил, разглядывая спасителей с настороженностью человека, которому мерещится привидение. Лишь когда офицер начал резать ремни, он протянул руки. Пальцы дрожали; Наполеон сжал их в кулак, проверяя, слушается ли тело.

На полу в луже крови лежал Рустам, чуть дальше оставался кровавый след. Наполеон задержал на нем взгляд. До смерти ему оставался один удар, и остановил этот удар мамелюк, закрывший хозяина собственным телом.

— Сюда, сир, быстрее!

Наполеон поднялся. На первом шаге колени подогнулись, пальцы впились в плечо офицера. Через миг император выпрямился, свел губы и расправил плечи, возвращая телу властность, правда глаза еще выдавали пережитый ужас. У дверей грязный, окровавленный солдат вдруг заплакал навзрыд и вскинул руку:

— Vive l'Empereur!

Сотни глоток подхватили крик. Солдаты смеялись, обнимались, тянулись к полам императорского сюртука. Страх и ярость, которые гнали их на штурм, вырвались безумным ликованием.

У разбитого забора Наполеона встретил Даву.

Маршал шел почти бегом. Убедившись, что император жив, он схватил его за плечи и крепко прижал к себе, словно до конца не верил, что держит живого человека. Пальцы Даву дрогнули на сером сукне.

Через секунду маршал отступил, вернул лицу обычную строгость и выговорил:

— Сир.

Наполеон посмотрел ему в глаза. На губах появилась злая, почти мальчишеская улыбка, однако взгляд сразу ушел к неподвижному Бертье у дороги и раненому Мюрату.

— Где Бертье?

— Убит, сир, — тихо ответил Даву.

Император долго смотрел, как люди накрывают плащом тело его начальника штаба. Потом спросил:

— Саламандра?

— В наших руках. Живой. Я велел беречь его.

Наполеон медленно выдохнул, выпрямился еще сильнее и оглядел столпившихся солдат. Голоса вокруг стихали один за другим, армия снова ждала его приказа.

— Уходим. И Даву… Этого русского мастера я допрошу лично.

Вокруг еще кричали «Да здравствует император!». Адъютанты собирали уцелевшие бумаги, врачи латали тех, кому можно было помочь. Даву шел рядом с Наполеоном, оставляя за спиной разоренный двор. В грязи лежали Рустам, сотни французов и русские, которым едва удалось изменить историю. Пахомов все пытался выцепить Наполеона или Даву, но все не получалось, слишком уж мельтешили адъютанты. Он затаился, но все равно улыбнулся довольный собой.

Императора вернули, но цену этому даже Даву не решился бы назвать вслух.

Глава 11

Молодой офицер вышиб дверь плечом и ввалился в лазарет. Вид у него был паршивый, сапоги покрывала корка подсохшей грязи, а по скуле тянулся смачный мазок чужой крови. У стола лекаря он остановился и выдохнул по-французски:

— Император жив.

Рука лекаря застыла с иглой над огнем. Караульный у моего изголовья перехватил ружье. Из угла кто-то хрипло спросил: «Где?», однако офицер сумел повторить:

— Его нашли живым.

Французы встретили новость странно. Театральных воплей никто не устроил; просто движения у всех разом стали быстрее и точнее. Санитар засуетился у коек, жандарм вытянулся. Радость здесь проявляли осторожно.

Мне же хотелось ругаться до хрипа. Неужели все напрасно? Столько лет подготовки, столько сил — и Бонапарт снова у своих. После первой вспышки злости внутри осталось вязкое и постыдное уныние.

Рука лекаря дрогнула, и игла дважды прошла мимо пламени свечи. Я едва не спросил о своих, однако вовремя прикусил язык. Даву приставил к нам охрану с ясной