Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

Вцепившись в край одеяла, Татьяна добавила тише, в лазарете стало слышно даже жужжание мухи.

— Не смейте решать за меня.

Нормально так. Приехали.

Татьяна сидела неподвижно и смотрела на меня.

— Я останусь. — Голос прозвучал негромко. — Сама пришла, сама пулю получила. Отвечать тоже буду сама.

Маршал слушал с непроницаемым лицом. Ее упрямство едва ли его трогало; Даву уже прикидывал, как использовать эту женщину, чтобы развязать мне язык. Прямые угрозы не нужны, достаточно оставить ее за ширмой, сменить лекаря или намекнуть, что лечение способно затянуться. В его руках Татьяна становилась идеальным средством давления.

— Вам здесь не место, — отрезал я.

Она подалась вперед, едва не выронив одеяло.

— Я разрешения не спрашиваю.

— Я и не прошу его.

Татьяна моргнула, кажется, она сейчас вцепится в меня. И куда делась та спокойная и милая девушка, с которой я чаи распивал? В тихом омуте?

В этот момент за дверью раздался шум, кажется француз слишком близко к сердцу воспринимают потерю императора, а некоторые не могут в это поверить, отсюда и драки. Даву выскочил наружу вместе с лекарем.

Я, пользуясь случаем шикнул на Якунчикову:

— Останетесь — он вынет из меня все, используя вас.

В углу кто-то судорожно вздохнул, кажется Антипка. Я не обернулся.

Татьяна удивленно приоткрыла рот.

Опустив глаза на край одеяла, она почти сразу снова посмотрела мне в лицо.

— Значит, вы за меня боитесь.

— Я боюсь, что через вас доберутся до меня.

— Это разные вещи?

Вот что ей ответить? Я никогда не был силен в женской психологии. И никогда не мог понять женщин. Да, были исключения, но они скорее подчеркивали правило.

— Уходите, — повторил я.

В этот момент вошел Даву, он быстро отдал распоряжения по усмирению смутьянов и хмуро смотрел на Татьяну.

— Думаю, вас надо вернуть семье, — заявил Даву. — Если пообещаете больше не совершать подобные глупости.

Он жестом показал на ее мужской наряд. Она отвела взгляд.

— Хорошо. Я дам слово. Уйду вместе с Антипом.

Антипка у стены тут же вскинулся. Французский офицер запротестовал: для них парень оставался ценным свидетелем. Даву выслушал подчиненного, не шевельнувшись.

— Без него не уйду, — отрезала Татьяна.

Раненая пленница под конвоем ухитрялась диктовать условия так, словно сама позволяла французам достойно выбраться из неловкого положения.

— Антип — человек моего дома. Через ваши посты одна не пойду.

Офицер снова завел волынку о пользе допроса, однако Татьяна перебила его, обращаясь к маршалу:

— Я требую только Антипа. Саламандру в придачу просить пока не стану.

У дверей кто-то из французов хмыкнул. Врач поспешно отвернулся к тазу.

Толстой повернул голову к Даву.

— После такой огласки девице нельзя идти через посты одной, — прохрипел он. — Нужен человек ее дома. В противном случае слухов станет еще больше.

Граф напомнил о приличиях, понятных Даву. Маршал переговорил с врачом. Тот подтвердил, что перевозка возможна. Даву глянул на Антипку, оценивая последствия. Один избитый дворовый не стоил шума, который поднимется, если французы начнут удерживать купеческую дочь силой. Да и зачем ему дворовый когда у него в руках Саламандра с Толстым?

— Обоих — под честное слово, — распорядился Даву. — Записать условия.

Татьяна и Антип обязуются не возвращаться к русским частям, не служить связными и не передавать известий. Их проводят до места передачи.

— Антипа по дороге не трогать, — добавила Татьяна.

Даву коротко кивнул конвою. Эта подробность его уже не занимала.

Когда Антипку развязали, он первым делом подошел к Татьяне и встал чуть позади, как положено верному слуге.

— Я сама пойду, Антип, — бросила она, не оборачиваясь.

— Как скажешь, барышня.

За ширмой Татьяну переодели в рубаху и темный плащ. Французы суетились, явно желая поскорее замять конфуз. Напрасные надежды: такие истории потом годами пересказывают шепотом.

Когда она вышла, от прежнего мальчишки не осталось следа. Остриженные волосы, бледное лицо, сжатые в нитку губы. Татьяна шла сама, отказавшись от помощи лекаря. Ей позволили приблизиться на три шага.

— Добились своего? — спросила она.

Я промолчал. Знаю, это для женщин хуже, чем сморозить глупость, но я действительно не знал что ей сказать.

— Без меня вам будет легче молчать?

Хотелось много чего сказать, но я выдавил одно слово:

— Да.

Ее щека дрогнула. За эту правду я корил себя, хотя ложь вышла бы еще подлее и подарила бы ей надежду.

— Я вам этого не прощу, — сказала Татьяна.

Она задышала чаще.

— Вы решили за меня, — прошептала Татьяна. — Значит, я не скажу, зачем на самом деле пришла на эту войну.

Смысл ее слов от меня ускользнул. В голову полезла всякая чушь: любовь, долг, месть за брата. Любая догадка могла оказаться верной, однако в глазах Татьяны стояло нечто иное, недоступное мне.

— Татьяна…

Она резко развернулась.

— Идем, Антип.

Антипка отвесил мне поклон.

— Сберегу, ваше благородие.

— Знаю.

Больше слов не нашлось.

Лазарет опустел. Даву тоже вышел вслед за Татьяной.

Долгое время Толстой смотрел в потолок.

— Господин Саламандра, — произнес он, — вы распорядились ее сердцем как деталью какой-нибудь золотой шкатулки.

Я повернул голову. Да что ж вы все в душу мне лезете?

Друг не простил мне пленения Наполеона. Татьяна не простила собственного спасения.

И самое обидное заключалось в том, что, в любом случае я все равно поступил бы так же.

Глава 10

Август 1812 г.

Иван.

На таком ходу, от которого любая кобыла сдохла бы, Иван въехал на «Авроре» в передовой двор. Выбрав у амбара клочок земли потверже, притер машину к стене и лишь тогда отпустил рычаги. Пальцы свело, плечи задеревенели. Выбираться пришлось боком, сначала Иван ткнул в жижу трость, навалился на нее и осторожно отцепился от борта. Со стороны — калека, зато возле раскрытого кожуха он двигался как рыба в воде. За месяцы после ранения Иван изучил машину и по звуку различал, какой узел выдержит еще версту, а какой сейчас разнесет.

Во дворе шумела отступающая армия.

У колодца лекарь на живую латал какого-то поручика. Возле забора обозные хрипло собачились с казаками из-за коней, двое курьеров, застряв в узких воротах, костерили весь белый свет. На лавке у амбара теснились раненые — кто с грязной тряпкой на голове, кто с рукой в лубках. Сгрудившиеся над картой офицеры перебирали ворох записок, пока адъютант монотонно диктовал писарю номера частей, ушедших к Дорогобужской дороге.

Глубоким тылом тут и не пахло. Обычный проходной двор за арьергардом — временная дыра, куда начальство стаскивало людей. Важного пленника здесь еще можно продержать пару часов. Крепостью это место назвал