Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

— Кто еще здесь? — спросил он.

— Я, вы, Антип. Еще один наш при раненых.

На Татьяну я даже не взглянул.

— Кто из наших взят, кроме названных?

— Не знаю.

— Давыдов?

Я покосился на офицера и ответил так, чтобы француз записал дырку от бублика:

— После леса не видел.

По едва заметному выдоху трудно было понять: Федор уловил намек или сам знал больше и лишь проверял мои ответы. Он говорил коротко, как начальник, которому надо собрать остатки картины.

Меня бесило его отношение. В двадцать первом веке Наполеон представлялся бронзовым памятником из учебника. Появился шанс взять живым — бери. В лесу передо мной оказался узел войны, до которого можно дотянуться рукой.

А для Толстого все выглядело иначе. Командовал он, следовательно, право решать в той мясорубке принадлежало ему. Он мог согласиться, отказаться, сберечь людей для другой задачи. Я лишил его выбора и поставил перед свершившимся фактом. Принеси кто-нибудь в мою мастерскую чужой заказ, возьмись резать камень моими резцами, а затем потребуй закончить начатое, я бы такого умника спустил с лестницы вместе с его пользой.

С такого ракурса — я его понимаю, но мое послезнание и логика не могли соглашаться с графом.

Врач положил ладонь Толстому на плечо, проверил бинты и велел спать. Граф выдохся. На лбу выступил пот, губы пересохли, дыхание стало совсем коротким.

Я только и успел спросить:

— Считаете, я виноват перед вами?

После долгой паузы Толстой ответил. Сперва посмотрел на офицера, затем на врача и лишь потом — прямо мне в глаза.

— Я вас другом считал.

Врач потребовал закончить разговор. Офицер сделал пометку, хотя едва ли понял, что произошло. Толстой закрыл глаза. Он даже не отвернулся — сил больше не осталось.

На своей подстилке я уставился в потолок. Да чтоб тебя, Федор! Не мог я по-другому! Возможно сейчас Бонапарт попадет в руки Александра и будет мир. Французы вернуться назад, русские войска не потеряют стольких замечательных людей, не будет Бородино и сожжения Москвы.

Но Толстой считал, что в самую черную минуту я отобрал у него Отряд, заставил людей платить за мое безумное решение.

Друзьям такое порой не прощают до самой смерти.

После этого разговора Толстой надолго умолк. Французы времени тоже не теряли.

Вскоре ненадолго заглянул Даву, на сей раз без свиты. Перебросившись несколькими словами с врачом, он мельком осмотрел мою повязку и распорядился оставить нас в покое до особого распоряжения. Маршал говорил вполголоса, и все же присутствующие сразу подобрались. Я вообще не понимал чего он тут торчит. Маршал же — так иди и командуй, а он торчит возле раненных пленников.

Между нашими лежанками Даву остановился и внимательно посмотрел на меня. Я вдруг понял, что факт о захвате императора Франции стал достоянием общественности, поэтому он теперь вынужден тянуть из меня сведения, причем в страхе что сломается источник сведений. Я стал более ценным.

Но, к моему удивлению, он не спросил ничего у меня и ушел.

Перед глазами встал Александр Павлович. Скоро ему доложат, что Наполеона сцапали в лесу, связали и увезли на машине.

Из обрывков разговоров за дверью я понял, что мои догадки о слухах распространяются, солдаты судачат о плене императора. Кажется, все армии остановились на своих позициях, в попытке понять что делать дальше.

Размышляя обо всем этом, мне кажется я понял что именно бесило Толстого.

Граф открыл глаза сразу, едва за Даву закрылась дверь.

— Слышали? — выдохнул он.

Врач и офицер встрепенулись, хотя Толстой говорил по-русски и их мнением не интересовался.

— Слышал.

— Для вас это все еще удача, Григорий Пантелеевич?

Я замешкался с ответом. Конечно же, это удача. Захват Бонапарта открывал огромные возможности к окончанию войны.

Федор ждал.

— Если это остановит бойню, то конечно да, — отрезал я. — Удача.

Прикрыв глаза, он с трудом набрал воздух.

— Маршала можно пленить. Генерала — убить. Корпус — разбить в щепки. Государей берут иначе.

Спокойный тон раздражал. Французский офицер, не понимая смысла, прилежно заносил в книжку сам факт беседы. Заметив движение пера, Толстой на время замолчал.

Я покосился на нашего надзирателя. Нелепая сцена: двое русских пытаются объясниться, третий ловит каждое движение губ и понятия не имеет, какую бурю заносит в строку. Или же делает вид, что не понимает. Не думаю, что к нам подбросили того, кто не знает русского.

— Он узурпатор, — произнес я.

— Для нас с вами — хоть черт с рогами, — отозвался Толстой. — Дворы Европы признали его коронованным.

— Корона бессмертия не дает, да и неприкосновенности тоже.

— В вашей мастерской — возможно.

Хотелось огреть своего товарища. Вот как ему объяснить то, что не входит в его систему координат? Чуть успокоившись, я мысленно подбирал слова, хотелось возразить, что ремесло здесь ни при чем, однако я вовремя прикусил язык. Федор не ерничал. Именно так он видел мир. Для меня любая вещь и любой человек имели вполне определенную цену: работает, приносит пользу, мешает делу. Наполеон шел на нас войной, и мы вырвали его, Наполеона, словно деталь из часового механизма. Для мастера все сводилось к узлу, приложенному усилию и полученному результату.

Сам Толстой принадлежал дворянскому миру, где я до сих пор ворочался с грацией медведя. Государи писали друг другу письма и обменивались любезностями, пока их армии месили людей в грязи. Неписаный порядок признавал их своими. Враг мог оказаться подлецом, однако с коронованным противником полагалось обращаться особым образом.

Мое нутро такой порядок отвергало. В моем возрасте поздно верить в святость золотого обруча на чужой голове.

С бесконечной усталостью Федор посмотрел на меня.

— Вы выбили опору из-под трона.

Как же он бесит своим мышлением. Получается, в наших руках оказался человек, на котором держалась вся французская война. Даву потому и побледнел, а французы ходили по лазарету, словно под ногами лежало битое стекло. Раненого Наполеона станут лечить. Убитого превратят в мученика. Связанный русскими партизанами император Франции становился капканом уже для Александра.

Я упрямо твердил себе, что дворцовые тонкости ничего не меняют. Бонапарт шел на нас войной, мы схватили его по праву сильного. Государь может выставить пленника перед Европой и продиктовать условия: мир, границы, любые уступки, лишь бы прекратить мясорубку.

Чем дольше я лежал и думал, тем яснее проступала оборотная сторона. Объяви Александр о пленении, весь континент уставится на него. Что делать с «братом по короне»? Гноить в крепости? Везти в Петербург как трофей? Или отпустить ради сохранения лица всей монархической братии,