Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

Только теперь Даву внимательно осмотрел мою повязку.

— Проверьте, — бросил он медику.

А ведь играть не пришлось. Стоило врачу осторожно коснуться раны, как под ребрами обожгло, язык присох к небу, а виски покрылись холодным потом.

— Он слаб, — подтвердил врач. — От долгого разговора снова откроется кровотечение.

— Долгая беседа мне ни к чему, — буркнул Даву, склонившись ближе. — Кто управлял «телегой»?

Так и хотелось сказать, что водителем был мой лучший соратник, оставивший только после прямого приказа. Сейчас на нем держалась вся затея. От усталости я едва не произнес имя, настолько ясно представил его руки на рычагах.

— Мы называем эту должность — водитель.

— Из вашего имения?

— Да.

— Имя.

Я промолчал.

Даву продолжал смотреть мне в лицо. За стеной требовали свежих лошадей и спорили офицеры: один рвался на восток, другой поминал Бертье и штабные приказы. Маршал слушал вполуха, выхватывая из общего гула нужное, и довольно быстро оставил имя Вани в покое.

— Куда направилась «телега»?

— Лесом.

Адъютант вскинулся, однако короткий жест Даву вернул его на место.

— Вы знали, где устроить засаду. Ваши люди отсекли наших у угольных ям. Вы стреляли по проводникам. «Телега» не могла уйти просто «в лес».

На секунду я прикрыл глаза. Ответ «не знаю» его не устроит. Грубую ложь Даву распознает.

— Я знал только место отхода, — сказал я. — Дальше маршрут вел другой человек.

Почти правда, Фигнер лучше знал дорогу, Иван управлял машиной, а моя часть пути закончилась у пня.

Даву оставил ответ как есть.

— Сколько человек в «телеге»?

Я молчал.

— Русский мастер, список имен мне пока не требуется. Я хочу оценить возможности. «Телега» тяжелая и шла медленно, следовательно, каждый человек добавлял вес.

Даву рассуждал убедительно, потому вопрос и был опасен.

— Ровно столько, чтобы удержать пленного, — выдавил я.

— Был ли там второй пленный?

Рустам. Французы либо знали, либо уже догадывались. Достаточно найти одного свидетеля среди преследователей, и они восстановят все остальное. Ладно, пусть знают что я не буду врать, глядишь, привыкнут и будут доверчивее.

— Рядом с ним находился слуга императора.

Даву нахмурился.

Татьяна лежала, следя за разговором из-под опущенных век. Антипка у стены тоже не отсвечивал, втянул плечи, опустил взгляд и держал рот на замке как и полагалось сидеть избитому слуге.

Даву не изменил тон даже во время распоряжений:

— Русского мастера держать живым. Сонных капель не давать. Воду — понемногу. Врач докладывает о каждом изменении. Пленного у стены передать штабным. Молодого русского оставить здесь.

Выходило паршиво: маршал просто менял караул и порядок содержания. Антипку собирались отрезать от нас. Татьяна оставалась рядом, и Даву почему-то лично распоряжался судьбами нас троих.

За стеной спор перешел в крик. По обрывкам французской речи я разбирал тревожную картину: Бертье требует подтверждений, гвардии пока ничего не докладывать, корпуса ждут приказа. Кто подпишет бумаги? Поисковые группы отправить к реке и просекам. О победе люди за дверью уже не думали, ведь начался дележ власти после исчезновения Наполеона.

Даву все слышал. Лицо маршала оставалось неподвижным, зато офицеры свиты заметно нервничали.

— От угольных ям отправить лучших людей, умеющих читать следы, — приказал он. — Проверить каждую просеку, опросить крестьян. Найти вторую машину либо место, где ее бросили. Главная цель — «телега».

Офицеры почти бегом покинули палату. Даву задержался на пороге.

— Вы выиграли для них время, — сказал он.

Я оставил реплику без ответа. Вот уж очевидное выдал. Маршал еще раз велел врачу поддерживать меня в сознании и вышел. За дверью сразу стихли голоса, лишь кто-то снова резко произнес имя Бертье. С каждой проведенной здесь минутой Иван уходил дальше. Мы с Даву понимали это одинаково хорошо.

Врач потянулся к моей повязке. Татьяна лежала с закрытыми глазами и ловила каждое слово, Антипка по-прежнему глядел в пол. Якунчиков определенно подобрал дочери правильного пса.

У входа снова закричали:

— Русский офицер! Жив, крови потерял уйму!

В палату внесли носилки. Шедший следом солдат придерживал раненому руку. Врач велел освободить место у окна. С носилок свисали грязные сапоги, выше виднелись исполосованный мундир, кровь на воротнике и знакомая кисть с перстнем.

Когда носилки повернули к свету, я едва удержался от ругательства: да что ж ты будешь делать…

После удара по голове я сперва решил, что мне мерещится. За эти часы в лазарет приносили одного раненого за другим, и различать их я начал по приметам: сапог с оторванной шпорой, рукав с чужой перевязью, грязь на воротнике, кровь у края подстилки. Лица удавалось разглядеть позже, когда врач склонялся ниже или санитар поворачивал носилки к свету.

Этого раненого несли осторожнее. Один санитар держал носилки у головы, второй — у ног, третий поддерживал свисающую руку. Даже без памяти человек выглядел так, будто сейчас откроет глаза и едко поинтересуется криворукостью медиков.

На носилках лежал Толстой.

Я дернулся, туго стянутые запястья обожгло, в боку дернуло. Французский помощник прижал меня к подстилке и приказал:

— Лежать.

Хотелось плечом его оттолкнуть, рукой, зубами — чем угодно. Получилось лишь втянуть воздух и захлебнуться болью. Пока я приходил в себя, Толстого уже уложили на соседний стол. Врач разрезал мундир у груди; пропитанная кровью и грязью ткань прилипла к телу, и ножницы приходилось продвигать с усилием. Один помощник опустил лампу, другой подал чистые тряпицы.

— Воды, — потребовал врач.

У входа стоял Даву, весь в дорожной пыли, следил он уже за обоими пленными.

Склонившись над графом, врач ощупал рану.

— Большая потеря крови. Ранение у груди. Удар по голове.

Даву подошел ближе.

— Жив?

— Жив. Очень слаб.

— Лечить так же тщательно, как этого, — он указал подбородком на меня.

Жестом Даву отослал лишних солдат. В Толстом он ценил старшего русского офицера, захваченного у места отхода, такой пленный стоил дороже десятка рядовых.

Когда врач ввел пальцы под край раны, Толстой дернулся, и санитар навалился ему на плечи. Я на миг зажмурился. Сразу вернулись гать, низина, Пахомов и люди, уходившие по мокрому лесу. Раз граф оказался здесь, французы прошли глубже, чем я рассчитывал, и часть отхода сорвалась. Кто-то остался у корней, кто-то добрался до воды, кто-то сейчас тащил Пахомова.

Я же, связанный ювелир, привыкший управляться с тонкой проволокой и камнем, теперь с трудом управлялся даже с собственным взглядом. Задержу его на Татьяне — Даву заметит. Позову Толстого — французский писарь отметит связь. Скажу хоть слово Антипке — дворового сразу уведут отдельно.

Маршал повернулся к офицеру с бумагами.

— Где взяли?

Тот развернул лист.

— У гати, господин маршал. При нем были пустые чехлы и ящики. Наш