Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

— Он на меня смотрит, — негромко произнес Толстой.

Унтер отозвался из травы:

— Вижу.

— Правым — вниз. Верхние уходят после. Ты со мной.

Молодой стрелок внизу в последний раз щелкнул механизмом по солдату, пытавшемуся обойти его и пополз к воде.

Француз наконец сообразил, что перед ним ширма.

Он взмахнул саблей. Цепь стала раздваиваться: одна группа двинулась через ольшаник, вторая — в обход ложного следа. Несколько солдат остались на месте, готовые бить по любому движению у корней.

Толстой почувствовал странное спокойствие.

Он взял у раненого стрелка лишний баллон и положил перед собой.

— К воде, — приказал он парню.

— Ваше сиятельство…

— Уходи.

Стрелок скрылся в зарослях. Толстой остался у корней с унтером. Внизу француз вел своих людей на сближение прямо на него.

Граф отпустил и унтера, прикрывая его от возможной атаки. Даже чехол подвинул так, чтобы его могли заметить.

Оставшись один у пустых ящиков и, Толстой перехватил ружье. Обман сработал: офицер потратил первые минуты на осмотр мусора. Теперь мишенью стал сам командир.

Проверив полку, Толстой нарочно задел плечом чехол, заставив его съехать по грязи. Французы тут же выдали тройной залп по движению, вбивая пули в древесину над головой. Ответным выстрелом Толстой свалил первого поднявшегося солдата. Офицер с перевязью среагировал грамотно, развел людей шире, обходя позицию с флангов. Еще минута ушла в пользу отряда.

Выхватив пистолет из-за пояса, Толстой приготовился. Пневматика закончилась. Толстой заученно разломал ее основные узлы — все как учил Саламандра.

Снова он. Бесит. Граф все не мог успокоиться, как бы не старался.

Француз вынырнул слева, почти вплотную. Выстрел в упор опрокинул его навзничь. Второй ударил штыком через куст — Толстой увел ствол предплечьем и наотмашь впечатал рукоять пистолета в лицо противника. Француз покатился под откос.

Справа уже бежали двое.

Отбросив пустой пистолет, Толстой перехватил штык. В этой возне не было ничего от честных дуэлей, тут банальные грязь и хрипы. Сбив чужой ствол в сторону, он ударил противника коленом в живот, но тут же получил пулю под ключицу. Удар вышиб воздух, заставив Толстого сесть на корень. Перед глазами на мгновение поплыло.

Француз, решив, что дело кончено, дернулся вперед. Толстой успел вскинуть штык, вогнав его солдату в бедро. Тот согнулся, загораживая обзор остальным, что позволило Толстому перекатиться за дерево.

Дышать стало трудно. Под мундиром быстро намокало, и пальцы касались липкого мундира. Крики офицера стали отчетливее, но французская речь воспринималась как посторонний шум.

Он всё же поднялся, офицер с перевязью шел сам, под прикрытием пятерых солдат. Они больше не искали груз. У корня нашлось второй пистолет. Молодец, унтер, хоть и выполнил приказ, но оставил гостинец. Выждав, пока офицер окажется в просвете между стволами, Толстой выстрелил. Француза развернуло, сабля выпала в грязь. Солдаты сбились вокруг своего командира, и погоня снова замерла.

Этого времени должно было хватить. Возможно, кто-то из его людей доберется до своих и расскажет, как граф остался в ольшанике прикрывать их отход.

Попытка отползти вниз далась с трудом. Локоть вяз в жиже, рана под ключицей при каждом движении отдавалась горячим толчком. Французы поняли маневр и двинулись быстрее. Первый настиг его у нижнего дерева; Толстой ударил стволом по колену, но второй навалился сверху, выбивая пистолет. Толстой вцепился в ремень на груди француза, подтянул его к себе и ударил лбом в переносицу. Третий солдат подбежал сбоку, обрушив приклад на плечо.

Толстой упал.

Мокрая трава и раздавленные листья оказались перед самым лицом. Кто-то наступил на запястье, вырывая штык из онемевших пальцев. Толстой вслепую ударил свободной рукой по чьей-то голени и получил сапогом в скулу.

Где-то рядом лаяли команды: «Живой!», «Офицер!». Над ним смыкались темные фигуры. Повернув голову, Толстой в последний раз увидел ольшаник. Там, за ветками, его люди уходили вглубь леса. Успели.

Француз ударил его в бок, проверяя реакцию. Толстой попытался поднять руку, но новый удар прикладом погасил картинку.

В последнюю секунду вспомнился Григорий, причем не мастер Саламандра, а тот самый Гриша, который подсунул эту ставку и оставил его платить по счету. Умирая в грязи, Толстой так и не нашел в себе сил его простить. Дружба — штука хрупкая.

Глава 8

Я не знал что ответить. Да и не хотел, если честно. Меня вся эта ситуация жутко бесила.

Вместо ответа я отвел взгляд, этого хватило: губы Татьяны дрогнули, веки медленно опустились. У стены Антипка шумно втянул воздух, уже собираясь что-то сказать, однако промолчал.

У входа засуетились. Врач, разбиравший повязки, поспешно вытер руки и знаком велел помощнику убрать ведро с грязным тряпьем. Часовой вытянулся. Снаружи заговорили сразу несколько офицеров, затем после резкого окрика все расступились.

В палату вошел Даву. Его я помню хорошо, видел его портреты, ведь он один из тех кого я представлял целью для Отряда. Он ввалился в грязных сапогах и запыленном мундире, поджарый и деловитый. Следом появились двое офицеров: один нес мои вещи, другой прижимал к боку пачку бумаг.

Маршал обратился к врачу.

— Состояние?

Доктор доложил: рана в боку, большая потеря крови, сильный удар по голове, говорить может, хотя недолго. Молодой русский лежит без сознания и может снова провалиться в беспамятство. Тот, что у стены в норме.

Выслушав его, Даву подошел ко мне.

— Когда вы видели императора в последний раз?

О как. Даву задал слишком грамотный вопрос. Место и направление его пока не интересовали; маршал проверял меня, рассчитывая поймать на противоречиях.

Что ж, поиграем, маршал.

— Перед тем, как ваши люди меня скрутили.

— Он был жив?

Белое полотно на лице Бонапарта, бешеный взгляд поверх кляпа, ремни вокруг тела и сосредоточенный Фигнер рядом — он явно выбирал для нас самые неприятные способы казни.

— Дышал.

Даву прищурился.

— Он был ранен?

— Нет.

— Он мог говорить?

— С трудом.

Я сдержал ухмылку, с кляпом много не наговоришь. Маршал едва заметно повернул голову к адъютанту, тот записал подробность. Каждым ответом я уточнял направление поиска: Наполеон жив, связан, его везут на машине. Французы восстанавливали маршрут и оценивали возможности тех, кто его увез.

— Эта «самоходная телега» сломана? — Даву смотрел в упор.

Отпираться смысла уже не было. Раз вопрос задан именно в таком ключе, французы знали достаточно.

— Шла с трудом, — ответил я.

— Причина?

Ага, ша, разбежался. Все тебе расскажи. Переведя взгляд на врача, я прикрыл глаза и обмяк на подстилке.

— После такой кровопотери подробности как-то вылетают из