Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

Пока он работал, я переждал боль, затем повернул голову к Антипке.

Солдат у стены сразу насторожился.

Антипка сидел, опустив голову. Руки связаны, разбитая губа снова кровила, плечо перетянуто кое-как. Человек при обозе и должен выглядеть именно так: избитым и усталым. Оставалось закрепить впечатление. Придется все же показать знакомство, да и видели они наверное как мы с ним общались.

— Антип, ты при раненых был, — сказал я по-русски безэмоциональным тоном. — Носил, что велели. Имен не слышал.

Караульный смысла не понял, зато тон прочел верно: господин наставляет слугу.

Антипка на миг поднял глаза и сразу опустил.

— Так точно, ваше благородие.

Короткого разговора хватило. Антипка понял приказ: выглядеть глупее, ниже и проще, чем он есть. Он привык приносить пользу открыто — грудью, руками, зубами. Я же требовал сидеть у стены и изображать пустое место. Приказ он принял. Старый Якунчиков дал дочери правильного человека.

С Татьяной все было сложнее. Врач запретил ей говорить, и она лежала с закрытыми глазами, любой принял бы ее за спящего после удара мальчишку. Татьяна слышала каждое русское слово и каждый шаг у стола Толстого, каждое французское распоряжение. Больше всего хотелось сказать ей по-человечески: «Таня, держись».

Дождавшись, пока врач отойдет к тазу с водой, я заговорил так, чтобы караульный слышал тон, но не понимал смысла.

— Лукьян, язык держи. Ты при раненых.

Татьяна открыла глаза, посмотрела сперва на меня, затем на караульного и снова опустила веки. Татьяна чуть согнула пальцы у края подстилки и расслабила их.

Теперь мало было хранить собственное молчание.

Наложив последний слой повязки, врач велел ослабить свет. Толстой лежал неподвижно, и я уже решил, что он снова провалился в беспамятство, когда граф сжал правой рукой край подстилки.

Караульный у изголовья подался вперед, офицер с книжкой приготовился писать. Врач поднял ладонь, требуя освободить место, и наклонился к раненому.

Открыв глаза, Толстой долго и мутно смотрел в потолок, словно еще слышал лес и пытался понять, откуда вместо мокрых корней взялись балка и лампа. Затем перевел взгляд на врача, французский мундир у стола и караульного с ружьем. Попытался повернуть голову, дернулся от боли и прищурился.

Мне хотелось позвать его, предупредить. Но пришлось молчать.

Толстой перевел глаза и остановился на мне. Несколько мгновений он всматривался в мое лицо, но затем — узнал.

Глава 9

Несмотря на то, что Федор Иванович пришел в себя, он был слаб и часто терял сознание. К закату Толстого все же вытащили из забытья. До этого он лежал на соседнем столе среди окровавленных бинтов, тяжело дышал, и черная щетина заостряла осунувшееся лицо. Лекарь почти все время держался рядом, проверял повязку на груди, искал пальцами пульс на шее, прислушиваясь к свисту при каждом вдохе. У изголовья устроился офицер с книжкой; за его плечом маячил караульный. Французы пока толком не разобрались, кого подобрали, однако чин раненого явно сочли немалым.

На подстилке у стены я вовсю изображал покорного калеку, хотя выходило паршиво. Стоило Толстому хрипнуть или попытаться шевельнуть рукой, как все тело собиралось для рывка. Пару раз врач косился через плечо, и тогда приходилось с усердием изучать потолок, копоть на лампе либо трещину в штукатурке. Годилось любое занятие, лишь бы взгляд не выдал: на столе лежит мой человек. Актер из меня аховый, конечно.

Татьяна находилась в стороне, прикрыв глаза, а Антипка вжался в угол и низко опустил голову. Разговаривать никто не рвался. В лазарете хватало французских ушей, вдобавок, как я понял, Даву распорядился заносить в записи каждый наш чих.

Очнулся Толстой резко. Пальцы правой руки впились в край подстилки, грудь поднялась в натужном вдохе, веки распахнулись и врач сразу склонился над ним. Несколько секунд Толстой смотрел в потолок, затем перевел глаза на лекаря, мундир офицера и штык караульного. Мыслью он еще оставался в лесу и ждал нового удара. Хотя при первом пробуждении уверен, что узнал меня.

Первым заговорил худой рыжеватый француз:

— Имя и чин.

Толстой моргнул. Секунду казалось, что сейчас граф пошлет его в дальнее путешествие, он может. Потом заметил книжку, караул, меня у стены, Татьяну и Антипку на соломе. Разобрался в ситуации довольно быстро.

— Граф Федор Иванович Толстой, — прохрипел он. Каждое слово давалось через силу. — Русский офицер.

— Граф? — уточнил француз.

В ответ Толстой промолчал.

Офицер жестом показал помощнику, велев записывать. Лекарь выставил ладонь, давая понять, что сейчас раненому требуется покой. Француз отступил на шаг, хотя книжку оставил раскрытой.

Я ждал, когда Федор посмотрит на меня. Ждал по-дурацки, наверное даже по-детски. Лежишь в плену, бок горит огнем, кругом враги, и все равно надеешься, что друг признает тебя. По привычке я потянулся к трости, к набалдашнику в виде саламандры, однако пальцы не нашли искомое.

Наконец Толстой повернул голову в мою сторону.

— Федор Иванович, — тихо позвал я.

Секунд пять он разглядывал меня мутным взглядом. И все же внутри уже собрался. Сквозь слабость проступал прежний граф, способный пошутить так, что собеседники сначала хохотали, а потом решали, пора ли стреляться.

— Григорий Пантелеевич, — ответил он.

При французах обращение звучало прилично. Мне же в этих двух словах почудилась стена., исчезла прежняя теплота.

— Живы, — сказал я. — Слава Богу.

Врач насторожился. Толстой слабо шевельнул пальцами, отмахиваясь от назойливой мухи.

— Люди?

Его волновали те, кого он повел в бой.

— Часть вывели вроде бы, — ответил я.

— Старший стрелок?

Имя Пахомова произносить при французах не стоило, граф это понимал. Возможно, они уже его слышали, только вот не стоит им подбрасывать еще больше улик. Хотя я сомневаюсь, что нас не раскрыли как Отряд «леших».

— Раненого унесли к воде.

На вдохе Толстой закрыл глаза.

— А… машина?

Офицер с книжкой подался вперед. Я заговорил медленно, растягивая слова:

— Ушла.

Смысл он уловил, хотя облегчения на лице не появилось.

— Значит, приказ исполнили.

Я проглотил все, что рвалось наружу.

— Федор Иванович, — начал я, — тогда я решил…

Граф перевел взгляд на офицера с книжкой и снова на меня.

— Здесь записывают, Григорий Пантелеевич.

Врач довольно буркнул, что разговоров на сегодня достаточно. Офицер чиркнул несколько слов. Я заткнулся.

Все ясно. Толстой сердился и вместе с тем намеренно отрезал меня от себя. Он обходился со мной как с посторонним, которому больше нельзя доверять.

Оправдание нашлось бы легко: плен, кровь, горячка, удар по голове. Очнулся человек среди врагов, увидел меня рядом и ощетинился. Удобно. Вот только Толстой слишком хорошо