Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

— Антип. Глаза на меня подними.

Он нехотя оторвал взгляд от Тани. На разбитом лице была написана такая тоска, что он мог выболтать лишнее прямо сейчас.

— Как нас взяли? — властно, насколько позволяли обстоятельства, спросил я. — Рассказывай с того момента, как Лукьян был ранен. Если, конечно, знаешь. А мне кажется, что ты много чего знаешь.

Антип хмыкнул разбитыми губами, косясь на конвойного. Зашептал так тихо, что я едва разбирал слова сквозь шум в ушах.

— Лукьяна я не мог оставить одного, оттого шел за ним следом. Тудысь, куда он — тама и я. Он… кхм… попер к тебе, Григорий Пантелеич, как только оказался возле тебя…

Я перевел взгляд на Татьяну. Бледная маска вместо лица, бинт на виске. Ей бы лежать в московской усадьбе после обморока от корсета, а она валялась на гнилой соломе во французской пыточной, под именем погибшего брата.

— И ты за… ним? — сипнул я.

Антип скрипнул зубами.

— Кинулся было. Он меня в грудь осадил: «Группу поведешь». Я уперся: «С тобой пойду». А он: «Раненых и ящик сдашь — перережут». Сунул мне оружие, приказал к елям отходить и упер обратно.

Говорил он рублеными фразами. Мужик не искал оправданий, тупо вываливал факты.

Коновал приблизился, меняя компресс на моем боку. Действовал профессионально, но я едва не взвыл, вгрызаясь зубами в собственные губы. Хирург бросил помощнику: «Не кантовать, поить по капле, кровь пойдет — звать». Отлично. Меня пока берегут для капитана.

— Дальше, — скомандовал я, едва врач отошел.

— Низом пошли. Грязища, корни. Раненые еле ноги волокли, один просил бросить его — я не дал. Ящик с баллонами тяжеленный, гремит, зараза. Пришлось тряпьем перекладывать.

Часовой у двери переступил с ноги на ногу. Антип мгновенно сбавил громкость до хрипа:

— До ложбины дошли… А там энти, вороги. Снизу полезли, через кусты. Местный их вывел, не иначе. Раненые быстро не могли…

Как-то все ярко представилось: хлюпающая грязь, тяжеленный ящик рвет руки, синие мундиры прут из кустов. Еще и кучка оборванцев.

— Ушли?

— Половина. Я двоих стрелков у корней положил. Ящик бросили, два баллона вытащили, остальное в болоте утопили. Одного раненого потащили. Второй сам у ствола сел, ружье забрал. Сказал, ноги не ходят, так хоть руками отработает.

Имени он не назвал.

— Ты с ним остался?

— Я и еще один. Французы в воду полезли. Я из пистоля ударил, наш тоже успел. А потом смяли. Мне штыком по руке мазнули, прикладом в морду. Я одного зубами за рукав порвал, он визжал как баба…

Я почти улыбнулся, но простреленные ребра тут же напомнили, что веселье нынче не по карману.

— Потом?

— Скрутили. Поволокли обратно к гати, потом к вашему пню свернули. Там своих в кучу сбивали и наших искали.

— Кого видел?

Антип напрягся. На лицо легла тень.

— Стрелка нашли… Мертвым. Левого стрелка в кустах взяли, он матерился страшно. К лазарету волокли, если не подох по дороге.

Я прикрыл глаза. Мой приказ и мои секунды форы для Ивана. Ваня свое время получил, а парни — свинцовые пилюли и французские носилки. Вот так выглядит цена победы.

— Нас с Лукьяном как брали?

— Я краем глаза видел. Рванул, как вашу кровь на мху заметил, да получил прикладом по горбу.

Он запнулся, снова скосив глаза на неподвижную Татьяну.

— Лукьян лежал в отключке. Вы рядом. Прямо в грязи, пистолет в руке. Ворог сунулся, вы выстрелили. Попали или нет — не знаю. Заорал кто-то. А потом вас приложили, и всё.

Этот момент в памяти начисто отсутствовал. Провал. Значит, не бредил — я реально пытался прикрыть ее до последнего патрона. Хоть какое-то утешение в этом дерьме.

Лепила, уловив тон нашего разговора, подошел и нащупал пульс на моей шее.

— Меньше болтовни, — бросил он по-французски. — Силы вам еще понадобятся.

Хирург вернулся к своим окровавленным инструментам. Офицер с моими железками давно исчез за дверью, времени у нас оставалось в обрез.

— Почему меня не прикончили на месте? — тихо спросил я.

Антип сплюнул кровь, затравленно зыркнув на конвоира.

— Один уже саблю достал… Капитан остановил. Нашли ваш чехол, чего только носитесь с ним. Но он маленький, да и спас жизнь. Кто-то ляпнул про «Саламандру» и повозку без коней, что импуратора увезла. После этого вокруг вас сразу запрыгали, на плащ перенесли. И Лукьяна с вами.

Да уж, мясники сохранили мне жизнь не из гуманизма. Я — ходячий ключ к шифру. Где Иван? Какой запас хода у машины? Куда дели Бонапарта? Сколько воздуха в баллонах? А может они еще ничего не знают про то, что их командир в плену? Нужно будет иметь это ввиду.

Честно говоря, половину ответов я бы с удовольствием выслушал сам.

Часть Отряда ушла. Толстой удержал проход. Таня спасла мне жизнь. Бонапарт катится к Кутузову. Не все так плохо. Вот только мой плен не входил в мои планы.

За дверью послышался топот сапог, отрывистая команда. Конвойный вытянулся. Штабные. Видимо, французы наконец сложили два и два в вопросе пропажи своего бога.

Антип снова уставился на Таню. Скулы свело, во взгляде — беспросветная тоска командира, который сделал всё правильно, но всё равно потерял своих.

— Ты приказ выполнил, людей вывел, — жестко бросил я.

— А его кто выведет? — огрызнулся мужик.

Ответить было нечего. Татьяна сделала свой выбор сама. Сама поперла под пули, сама заплатила пробитым виском. Антип не мог разорваться надвое.

Таня дышала сипло, врач пока не лез к ней под рубаху. Пока.

Я понизил голос:

— А теперь слушай внимательно.

Антип подобрался.

— Почему ты и Якунчиковы скрывали правду о… кхм…

Антип покосился на дверь.

— Лукьян сгинул на турецкой, — начал он. — Вы ж знали.

Я перевел взгляд на Татьяну. Короткий ежик волос, бинт на виске, измазанная грязью щека.

— Знал. Как и то, что мертвецы не воскресают.

— Татьяна его вещи сама перебирала. Кафтан, письма, образок дорожный. Имя брата взяла, чтоб лишних вопросов в обозе не задавали.

Он цедил слова, словно боялся разбудить лежащую женщину.

— Сама додумалась? — процедил я.

Антип ответил не сразу:

— Сама. Как прослышала, что вы к армии подались.

Злость подкатила к горлу. Война — не место для институток. Я хотел вывалить на Антипа всё, что думаю об этом, но осекся.

— Купец Якунчиков знал?

— Узнал. Не сразу. Она бумаги брата сперла, кафтан старый. Косы ночью обкромсала. Горничной пригрозила: пискнешь — уйду в ночь одна.

Вот так, упрямство, не оставляющее путей к отступлению.

— Якунчиков не остановил?

— Пытался, —