Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

швырнул на левый куст чехол от ящика, оставив обрывок на ветке. Прогнал двух якунчиковских стрельцов по грязи: один наследил тяжелыми сапогами, второй протащил обрезок ремня. Сам Фигнер вернулся к нам по сухому мху, не оставив ни следа.

— Поведутся? — спросил я.

Разведчик небрежно затер веткой случайный отпечаток у кочки.

— Кто порет горячку — за милую душу.

Иван довернул «Аврору» вправо, взгляд то и дело магнитился к императору. Грязная тряпка перечеркивала лицо, на лбу багровел след от мушки. Бонапарт смотрел поверх моей головы. На гать, где решалась его судьба.

Мы отползли еще на десяток саженей. Лес сгущался, глуша звуки: треск штуцеров, казачий свист, лающие команды графа Толстого.

Фигнер впрыгнул на подножку и обернулся:

— Кто-то ушел на север, кто-то за Денисом, основные все равно прут за нами.

Через просветы в лесу картина боя складывалась рваными кусками. Поворот — кусок боя, ветка — слепое пятно.

Французским авангардом командовал толковый мужик, он не предпринимал лобовых атак напролом. Даже заслон Толстого он не брал, а постарался обойти, насколько это было возможно. Махая саблей, он осаживал торопыг, растянул стрелков по канаве, часть пехоты заслал левее, в ельник. Пару смертников выгнал к самым бревнам, как понимаю — щупать нашу огневую плотность.

Бонапарт тоже не отрывал взгляда от опушки, кляп мешал говорить, зато глаза сканировали лес. Императоры умеют вычислять вожаков в любой толпе.

В ельнике, чуть выше болота, дернулись ветки, блеснула пороховая вспышка. Француз выцелил кочку, из-за которой Пахомов раздавал команды.

Снайпера швырнуло назад, двое наших кинулись к нему, подхватывая под мышки. Сосед с пневматикой перекатился, вжимая ствол в мох. Пахомов судорожно пытался поднять здоровую руку, указать на ельник. С такого расстояния слов не разобрать, но кровь, хлещущая сквозь пальцы, говорила сама за себя.

Кто-то пытался заткнуть рану тряпкой, кто-то тянул командира вниз. А Пахомов упирался каблуками в жижу и упрямо тыкал пальцем в сторону врага. Самое жуткое в этой картине было то, что умирающий человек висит на руках товарищей, а они все равно ждут от него очередного приказа.

Лукьян, увидевший это, заметно побледнел, даже всхлипнул, как мне показалось. И я его понимал.

Потеряв офицера, гвардейцы перегруппировались, какой-то боец из тройки Пахомова начал расставлять людей жестами. В ельнике стрелки расползлись шире, двое поползли по самой жиже, пытаясь обойти нас слева. К гати сунулась пара разведчиков, начали давить со всех сторон.

Толстой дирижировал этим хаосом чуть ниже бревен. Взмах руки — и двое рванули к низине, еще один ушел к канаве. Граф затыкал те дыры, сквозь которые французы могли углядеть для нашего преследования.

Пахомова волокли все дальше, силы стремительно покидали снайпера, но бойцы все равно то и дело оглядывались на него.

Деревья сомкнулись, картинка рассыпалась на еще меньшие фрагменты: мокрые бревна, залитый кровью кафтан, бегун с баллоном. Звуки слились в треск да в хлопки.

Снайперы купили нам драгоценные минуты, но теперь французы лезли из канавы и ельника одновременно, разрывая оборону Отряда на куски.

Вцепившись в борт, я до боли в глазах вглядывался назад, но видел только мелькающие стволы. Картинка исчезла. А машина еле ползла. Хотелось рявкнуть: «Гони!». Но Иван слышал движок не хуже меня и берег его.

Кляп Бонапарту затянули так, чтобы дышал свободно, вот только он был слишком спокоен для императора попавшего в плен.

Фигнеррезко вскинул руку Ваня сбросил ход почти до нуля.

Из подлеска вывалился боец из арьергарда графа. Он был весь в грязи, на рукаве кровь. К борту он перебегал короткими зигзагами от дерева к дереву. Вцепился в деревянную стойку, тяжело сипя:

— От графа… Пахомова уносят. Решает дробиться. Часть по канаве, часть в ельник. Раненых отдельно.

Переспрашивать я не стал, монолитная оборона рухнула, французская гвардия все равно продавила центр.

Я обернулся, хотя за спиной стоял сплошной лес. Толпой через гать сейчас не пройти — перекосят. Нужно распыляться, уходить волчьими тропами, раненых тащить на старую делянку, была в тупиковой стороне такая.

Месяцы каторжного труда, ночи над чертежами, бессонные смены в мастерских, подгонка клапанов до микрона. Все это сейчас пустят в лом кувалдами. Ведь именно такая задача стоит у тех стрелков, которые могут попасть в плен — оружие не должно достаться врагу. Толстой был прав в том, что железо мы еще откуем. А вот мастеров-стрелков с того света уже не вернешь.

Фигнер запрыгнул на подножку.

— Клещи замыкаются, — констатировал он. — Пока французы без офицеров, надо уходить малыми группами.

— Тропу через угольные ямы помнишь?

— От низины вправо, меж двух елок, дальше боковая колея.

Он прочитал мои мысли. Мы с проводниками излазили этот участок довольно неплохо. Пойдешь по широкой колее — увязнешь в болоте, а нужно брать правее, через корни старого пня, по сухому мху огибать угольную яму, и только потом вываливаться на боковушку. Чужак гарантированно ухнет в топь, но и наши под огнем, в панике, могут ломануться прямо в болото, если им не показать первый поворот.

Граф знал маршрут, но там, у гати, сейчас кровавая каша, раненый Пахомов, французы с двух сторон. В этой мясорубке люди инстинктивно будут цепляться за телегу, за раненого, за командира. Снайперы станут ждать последнего баллона, а потом капкан захлопнется.

Я поймал взгляд Ивана.

Обычно он держал лицо каменным, но сейчас смотрел на меня с нескрываемой тревогой. Ваня скользнул глазами по капоту, под которым пыхтел движок отремонтированный на скорую руку, по императору в ремнях, по моей физиономии.

Да, у меня снова родилась мысль, но она была настолько безумной для него, что я понимал его состояние. Да и напрашивается ведь именно такой выход, напрашивается.

В этом злом прищуре Вани мата было больше, чем в кабаке на Сенной. Сломанная машина, живой Бонапарт на борту, французы на хвосте.

Я выхватил короткоствольный пистолет, за голенище засунул нож. Еще раз маниакально проверил путы императора: узел на поясе, кольцо в полу, фиксация запястий.

Поверх грязного кляпа черные глаза корсиканца внимательно следили за каждым моим движением.

Да уж, Толя, ну и влип же ты…

Глава 5

Я снова уставился на корсиканца. Нужно было уже действовать, воплощать в жизнь свою задумку, которая так не нравилась Ване.

Эх, Бонапарт, сколько проблем из-за тебя.

Я снова прошелся по его ремням. Дернул узел на его поясе. Проверил крепежное кольцо в полу. Стяжку на запястьях. Иван вязал на совесть, как заправский палач. Я механически повотрял все