Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

Отрезав узкую полоску кожи, я сложил ее вдвое. Ваня прижал заплатку к микротрещине. Я обернул проволоку вокруг хомута, прихватил концы кусачками и потянул. Я пытался не обращать внимание на то, что руки вскоре покроются волдырями от жара. Плевать, главное починить и продолжить отступление вглубь.

Пальцы будто зажили собственной жизнью и старались поторапливаться, но я гасил это годами ритмом. Первый виток — впритирку к меди, второй — намертво вжал кожу, третий — вполсилы, чтобы не перекосить трубку окончательно. Недотянешь — спирт пробьет заплатку, перетянешь — лопнет медь.

За спиной кто-то шумно втянул воздух.

— Нагоняют, — бросил Фигнер, вернувшийся с боковой развилки.

Я промолчал, не до него, ведь финальный скрут требовал ювелирной точности. Медь глубоко резанула палец, боль сходу сняла мандраж. Такая странность — вроде и так больно от жара, а тут еще и маленькая рана, что только стало соломинкой, что накатило разум еще большей болью. Я подогнул скрутку так, чтобы ее не сорвало ходом соседней тяги, и обжал кусачками.

Иван прощупал стяжку, склонился к движку, прислушиваясь. Движок чихнул, выдал два судорожных толчка, провал, а затем затарахтел ровнее. Мокрое пятно перестало расти. Воняло все так же мерзко, но свежей струйки я не увидел.

Ваня поднял глаза и робко улыбнулся.

Кажется, он понял, что мы поедем, но будем ползти как беременная черепаха. Вывезем императора только ценой времени, которое Отряд щедро оплачивал кровью. Скрутка из кожи и проволоки не гарантировала спасение, просто покупала призрачную надежду. И то, если Иван проведет машину без рывков.

Я сел на свое место. Бонапарт изучал мои руки: вздувшиеся волдыри, кровоточащий порез на пальце, пятна спирта, даже на кусачки обратил внимание, когда я бросил их на место. Император кажется осознавал, что судьба нашей операции висела на соплях из медной проволочки.

Я уселся напротив вцепившись ладонями в колени. Пальцы мелко подрагивали, словно по инерции закручивая стяжку, я не чувствовал уже боли, желание довести до конца это дело переплюнуло все иные чувства и эмоции. Корсиканец увидел мое состояние. Пришлось заставить себя посмотреть на него с легкой брезгливостью, будто говоря ему: не дождешься, любезный, все равно тебя ждет плен. Хотя внутри все тряслось от желания проверить каждый узел машины, каждый винтик и каждую пряжку «Авроры».

Иван задвинул кожух и мягко потянул рычаг. «Аврора» поползла по гати с черепашьей скоростью. Каждый корень теперь выверяли, каждый поворот брали по максимальному радиусу. Конвойный казак у Рустама то и дело дергался, оглядываясь назад. Я даже не думал на него ругаться, ведь сам готов был вывернуть шею.

От завала доносился ружейный залп и работа пневматики. Слишком мало наши стреляют и слишком редко.

Фигнер шел рядом, вслушиваясь в лес. Грязь на его скулах засохла боевой раскраской, разбитая губа снова потемнела от крови.

— Ближе идут, — глухо бросил он. — Слишком быстро.

Иван даже не моргнул. Я тоже не стал оборачиваться. Впереди — километры разбитой гати, под капотом — сопливая стяжка, за спиной — умирающий арьергард, а сидящий напротив Бонапарт прекрасно осознает каждую из этих проблем. Придется, все же «прибить» французского императора.

После наложения проволочной сопли Иван вел «Аврору» ювелирно. Под кожухом движок тарахтел без надрыва, правда пальцы фантомно сжимали кусачки и скользкую медную трубку.

Наполеон был пугающе спокойным для человека, которого везут по болотам на дребезжащей телеге.

«Аврора» вгрызалась в лесную чащу. В бутылочном горлышке Толстой вкопал свой арьергард, долетали только фрагменты бойни.

Справа донесся заливистый казачий посвист. В просветах замелькали папахи и конские морды. Денис Давыдов чиркнул по флангу французов, навел шороху и сразу начал оттягивать уланов вправо. Тактика довольно рабочая — заставить конвой делить силы и разрывать приказы. Парочка взводов повелась и отвалила, но костяк французской гвардии остался давить на гать. Они уже смекнули, что русские увозят что-то ценное.

Наполеон тоже смекнул.

Корсиканец скосил глаза на правый фланг, затем на гать, потом вперед — на развилку, к которой нас выводил Фигнер. Взгляд императора начал метаться, я почти слышал, как в его головушке складывается пазл: казаки уводят уланов, насос застрял, наша машина сломана и плетется еле-еле. Губы его дрогнули, набирая воздух.

Я среагировал на инстинктах.

— À moi! Je suis ici! L'Empere… (Ко мне! Я здесь! Император…) — проорал Бонапарт.

Я схватил пистолет, который был у Вани возле сидения, в небольшой выкмке. Он оказался в моих руках быстрее, чем конвойный успел моргнуть. Ствол впечатался Наполеону в висок.

Корсиканец поперхнулся, а Рустам взвыл. Я вжимал ствол в лоб императора.

Палец лег на спусковую скобу, тело сработало на опережение, инстинктивно защищая парней, харкающих кровью у гати. Да и достал меня этот заносчивый тип, я все больше склонялся к тому, что скорее всего он не доживет до конца этого муторного дня.

— Еще звук, и ваши маршалы найдут в лесу остывший труп, — прохрипел я.

Получилось грубо, наверное. И вряд ли в обозримом прошлом кто-то в подобном тоне разговаривал с этим человеком, но во мне клокотала злость. Живой император — это козырь. Мертвый — тоже козырь. А вот мертвый Отряд не входит ни в одну мою «систему координат».

Бонапарт смотрел на меня и, к моему удивлению вроде даже не испытывал страх. Мне кажется, он хладнокровно взвешивал: блефую или нажму спуск. А я и сам в эту секунду не знал, где правда, а где блеф.

Фигнер первым нарушил оцепенение.

— Кляп? — буднично поинтересовался он.

— Полотно. Только рот, нос не перекрывать, — процедил я, не убирая ствола.

Конвойный выудил из подсумка грязную тряпицу. Рустам снова забился в истерике, на что отхватил и от казака, и от Вани, с силой дернувшего «поводок».

Император даже не дернулся, принимая кляп. Если бы он отбивался, было бы не столь опасно, наверное, видать корсиканец просто отложил мою смерть на потом.

Я убрал ствол от его лба только тогда, когда казак затянул узел. Я скинул пистолет на колени, положив палец на спусковую скобу. Дрожь ушла, вот только внутри поселилась какая-то пустота — верный признак того, что я реально готов нажать на спуск. И видимо Наполеон тоже это понял.

К счастью, возглас Наполеона его соратники не услышали. Фигнер скользнул вперед, к развилке. Из-за сопливой стяжки мы ползли так медленно, что разведчик успевал отрабатывать свои фокусы. Дорога расходилась: прямо — к болоту и старым хуторам, направо — сухой ельник. Нам направо. Французам — прямо.

Фигнер артистично