Беглянка - Эвангелина Андерсон

Минверна осталась лежать безжизненной грудой, кинжал торчал из одной глазницы, а вокруг её тела растекалась и остывала лужа крови.

Глава 13

Медленно, но верно, по крупице за крупицей, день за днём, Элиза умирала от голода.

Она чувствовала, как это происходит, ощущала, как голод внутри неё становится сильнее, настойчивее, но была бессильна что-либо с этим поделать.

Сколько бы она ни ела, в желудке всегда оставалось грызущее ощущение, чувство, что нужно съесть ещё, даже когда она была сыта. Но это было ничто, всего лишь симптом более серьёзной проблемы. После того как её дважды вырвало в крошечной ванной, она научилась прекращать есть до того, как ей станет плохо, хотя голод по-прежнему мучил её ужасно.

Ночи были чуть легче, потому что она и Меррик могли касаться друг друга. Правда, немного — он всё ещё спал у края постели, положив руку на матрас, чтобы она могла держать его за руку. Элиза всегда начинала ночь посередине кровати, лишь переплетая с Мерриком пальцы, но часто просыпалась среди ночи и обнаруживала, что всё её тело обвивает его большую, тёплую ладонь и мускулистую руку. Словно её бессознательное тело стремилось подобраться как можно ближе к единственному источнику пропитания, когда она не могла этому помешать. Это было жалко, но Элиза, казалось, не могла с собой справиться.

И она не могла рискнуть, позволив Меррику забраться к ней на постель.

Поначалу причина была в воспоминаниях — тех, что угрожали хлынуть обратно, выливаясь из-под двери её мысленного хранилища, словно переполненные нечистоты, сочащиеся из подземного резервуара. В ту ночь, когда она проснулась и увидела огромную чёрную тень мужчины, стоящую у её кровати, они чуть не потопили её.

Оно возвращалось обрывками — все ее отвратительное прошлое, о котором она не хотела ни думать, ни вспоминать. Как слайд-шоу с ужасами, от которых она не могла избавиться.

Она увидела тень в дверях и поняла, что он там. Она знала, чего он хочет, чего намерен добиться. Бак стоял над ней, готовый защищать, его разноцветные глаза — один голубой, другой золотой — светились в ночи, из его мохнатой груди вырывалось низкое рычание. Ее милый Бак, который защищал ее, сколько мог… а потом…

«Хранилище! Надо держать это в хранилище!» Это стало её постоянной мантрой. Дверь хранилища вздувалась, трупы внутри не желали успокаиваться, всё громче и громче требуя выпустить их. «Но я не могу вас выпустить, — отчаянно думала Элиза. — Если выпущу вас, я утону!»

Она думала, что знает, почему дверь хранилища с каждым днём становится всё слабее. Отчасти виноват голод, который она отказывалась утолять. Но голод был не единственным чувством, растущим внутри неё. Было ещё кое-что — то же странное, жаркое ощущение между бёдрами, которое она испытала прямо перед тем, как Меррик явился за ней в кафе. Но оно также напоминало то чувство, что возникло у неё, когда она сидела у него на коленях во время обратного пути на материнский корабль, и он объяснял, что хочет с ней сделать — как хочет отведать её вкус…

Каким-то образом это чувство — эта сексуальная потребность — пугало её даже сильнее, чем воспоминания о Баке и чёрной тени человека, который хотел причинить ей боль. «Я не такая, — снова и снова говорила себе Элиза. — Я не делаю таких вещей. Даже не думаю о таких вещах».

Но как бы она ни старалась изгнать эти мысли из головы, её тело продолжало отзываться на чувства, подавить которые было куда сложнее. Те чувства всякий раз, когда Меррик оказывался рядом, когда она вдыхала его тёплый, меховой, дымный аромат, такой мужской и такой совершенно желанный. Когда его рука касалась её, пока они проходили друг мимо друга в узком коридоре, или когда он смотрел ей в глаза, и ей приходилось быстро отворачиваться, краснея, чтобы он не прочёл желание на её лице…

Элиза пыталась убедить себя, что это всего лишь побочный эффект их искусственной связи, но знала: это не совсем так — или, во всяком случае, не полностью. Каким-то образом её голод по его прикосновениям мутировал во что-то иное — более сильное и трудное для отрицания или игнорирования. Именно поэтому она продолжала просить Меррика спать на полу, именно поэтому шарахалась от его прикосновений и отказывалась делать что-либо большее, чем держать его за руку.

Воспоминание о чёрной тени человека давно уже было отправлено в хранилище — конечно, это был беспокойный призрак, но, по крайней мере, он больше не бродил по ее душе, не разговаривал и не будил ее криками кошмаров. Пока что Элиза держала его под контролем.

Того, что она не держала под контролем, была она сама. И это пугало её — пугало почти до смерти. Потому что сексуальное желание и страсть не были для неё естественны. Глубокое, сводящее с ума стремление к тому, чтобы ее трогали, гладили, пробовали на вкус, потерять контроль в чьих-то объятиях было совершенно чуждым — совершенно неправильным.

«Я не делаю таких вещей. Я не такая, — шептал голос в её голове — высокий, дрожащий голос гораздо более юной девочки. Жертвы. — Я не хочу быть такой. Не могу. Не буду».

Она знала, что Меррик догадывается, что что-то не так и с каждым мгновением становится ещё хуже, но всё же боролась, пытаясь контролировать и сдерживать свою смущающую проблему. В конце концов, она не могла сказать ему, что постоянно возбуждена. Хотя её лоно было влажным, а соски ныли от желания, это не то, в чём она готова была признаться даже себе самой — не говоря уже о нём.

И всё же она замечала, как иногда раздуваются его ноздри, когда они оказываются близко друг к другу, и гадала: не чувствует ли он её проблему иными способами? Не понимает ли, насколько трудной становится её жизнь, как голод и его новая спутница — похоть — разрывают её изнутри, пока она изо всех сил старается сохранить внешнюю невозмутимость…

* * *

В ночь перед тем, как они должны были выйти на орбиту Рейджерона, Меррик решил, что больше не может терпеть.

Он был терпелив, спокоен и добр, и богиня свидетель: ни одно из этих качеств не давалось ему легко. Но он не мог сидеть сложа руки и смотреть, как Элиза умирает, потому что слишком напугана и горда, чтобы взять у него то, в чём нуждается.

Он чувствовал, как волны