Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция - Ринат Равильевич Таштабанов

— Держим! — ору я, вцепляясь в трубу изо всех сил. — Держим!

Кимчи матерится сквозь зубы. Цепляется за привязные ремни, упирается ногами в проём, чтобы не вывалиться наружу. Валёк ему помогает.

Снизу кричит Дед:

— Аккуратнее там! Если что, мы его поймаем!

— Хорошо! — отвечаю я ему. — Держимся!

Мы выравниваем носилки. Дед подаёт команды:

— Ещё полметра… Стоп! Теперь, чуть вправо… Так, хорошо. Теперь, вниз!

Каждый сантиметр даётся нам с боем. Ветер завывает в ушах, бросая в нас ледяное крошево. Руки дрожат от напряжения. Пальцы немеют от холода несмотря на меховые варежки, а металлические трубы точно намазали маслом. И они скользят, скользят, суки, почти вырываясь из нашей хватки.

Снег забивается под отворот КАЭшки. Тает на коже. Потом снова замерзает, превращаясь в ледяную корку, которая становится похожа на шлифовальную шкурку.

— Ещё чуть-чуть! — подбадривает нас Дед. — Вот так, молодцы!

Мы с Зорином перегибаемся. Ложимся на пузо, и опускаем носилки за грузовую стропу, а снизу их принимают Дед, Илья и Павел.

Выравнивают в горизонт и кладут на снег.

— Готово! — кричит нам Дед. — Теперь, ваш выход, маэстро!

— Отлично, — выдыхаю я. — По одному, аккуратно!

Первым идёт Валёк. Он цепляется за стропу. Разворачиваемся спиной к выходу. Перекидывает ногу через борт и, неуверенно, спускается.

За ним лезет Кимчи. Кореец чертыхается, когда порыв ветра начинает раскачивать его из стороны в сторону, и тоже оказывается внизу.

— Теперь, твой черёд, — говорю я Зорину.

Он мне кивает. Отстёгивает от полки наручники с дипломатом. Ловко защёлкивает «браслет» на левом запястье и, взявшись за стропу, уже готовится отчалить, как, замирает, точно вспомнив, о чём-то важным, и, глядя, куда-то за меня, в сторону кабины. Будто там, кто-то есть.

Я напрягаюсь. Собираюсь повернуться, как Зорин, отпустив стропу, запускает руку за отворот КАЭшки и, порывшись под одеждой, достаёт нож. Тот самый — Кимчи, с помощью которого он открыл створку люка.

Взяв нож за лезвие, словно собравшись его метнуть, Зорин протягивает его мне, рукояткой вперёд, и говорит:

— На! Всё время держи его при себе Док! А если… — Зорин раздумывается, точно решая, говорить мне дальше или нет, — с ним, — он скашивает глаза вниз, явно подразумевая Евгена, — что-то пойдёт не так, то… убей его!

Буквально всучив мне нож, Зорин, держась за стропу, быстро скользит по ней вниз, как десантник, и растворяется в снежной круговерти усилившейся метели.

Я же пытаясь осознать его слова:

«Если, что-то пойдет не так, то убей его! Что именно может пойти не так?!»

И ещё одна мысль приходит мне в голову:

«Зорин не сомневается, что я могу отнять жизнь у инфицированного человека, даже если я его хорошо знаю. А это означает только одно, то, что нас ждёт на «Восточной», больше, чем вирус. И, если Оно вырвется на свободу, то уничтожит весь мир. И только я стою на пути этого нечто, которое явно очнулось от тысячелетнего сна».

И меня вновь окатывает жидким холодом, который разгорается внутри меня, как пламя, которое пожирает всё на своём пути...

Глава 14. Нечто внутри

Огонь набрасывается на меня, точно оголодавший зверь, который, наконец, дорвался до вожделенной плоти.

Холод уходит на второй, даже на десятый план. Меня реально бросает в жар только от одной мысли, что мне придётся решить судьбу человека, не имея на руках никаких доказательств, что он представляет реальную угрозу.

«Ладно, — говорю я сам себе, — подумаю об этом потом, а сейчас...»

Я делаю шаг к выходу и замираю перед распахнутым настежь люком. На секунду мне показалось, что там, снаружи, бурлит кипящий водоворот из снега и льда. И я должен нырнуть в него, как в бездну.

Сжимаю в руке нож, который сунул мне Зорин. Оружие приятно тяжелит пальцы и придаёт мне уверенности в своих силах.

Теперь у меня нет никаких сомнений, что Зорин в курсе того, что произошло на станции. Вот только, почему он решил раскрыться именно сейчас? Причем, сделал это так топорно. Буквально, действуя в лоб, без шансов отыграть всё назад.

Или же риск настолько велик, что он решил сработать на опережение событий?

— Эй! Док! Ты чего там застрял?! – орет мне снизу Кимчи, и его слова сразу же уносит ветер. — Давай! Спускайся!

Окрик корейца возвращает меня в действительность.

Я складываю нож, утопив лезвие в рукоять. Кладу его себе в карман. Скидываю вниз рюкзаки с припасами, и опускаюсь на колени.

Разворачиваюсь. Берусь двумя руками за стропу, и.… хоп!

Скольжу по ней вниз, и вот я уже стою на снегу, провалившись в него по щиколотку.

Ветер бьёт в лицо с такой силой, словно хочет свалить меня с ног.

Прикрываю глаза рукой от этого бешеного потока. Осматриваюсь.

Видимость не больше двух метров. Дальше только сплошная белая круговерть, будто мир закончился за этой снежной завесой.

И мы должны пройти сквозь неё, скользнув по самому краю, как по лезвию бритвы.

— Вы берете рюкзаки! — кричу я Бате, Деду, Илье и Павлу. — Мы тащим носилки. Потом, меняемся!

— Лады! — отвечает мне Батя, и подгоняет свою группу: — Давай! Налетай! Бери больше, кидай дальше!

Ребята разбирают рюкзаки. А я с Зориным, который даже не намекнул, что он мне сказал минуту назад, беремся за трубы носилок спереди. Со стороны головы Евгена, а Валек и Кимчи сзади, со стороны ног.

— Ну, вздрогнули! — командую я, и мы отрываем носилки от снежного наста.

— Пошли! — хрипло произносит Батя. Он идёт первым, держа в руке компас, и щурясь в попытке разглядеть хоть что-то, в этом ледяном аду.

Наших прежних следов уже нет. Усилившаяся метель давно все замела, и нам придётся просто идти в заданном направлении, надеясь, что мы точно выйдем на станцию.

А сделать это будет непросто.

Низовой ветродуй уже изменил рельеф Антарктиды, превратив её в неизведанную территорию. Там, где раньше была ровная поверхность уже выросли снеговые шапки, и нам приходится пробивать себе новую тропу.

Самое странное, что, когда мы шли к самолету, ветер дул нам в лицо, и я надеялся, что на обратном пути он будет бить нам в спину, и даже подгонять.

Ха! Накуси-выкуси!

Он