Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция - Ринат Равильевич Таштабанов

Термос чудом уцелел при авиакатастрофе. Как раз, будет ещё один подгон для Кимчи.

Пора!

Обвожу взглядом отсек ещё раз, уж точно в последний, и…

«Что за нах?..» — думаю я, и возвращаюсь к кабине.

— Батя, — я подхожу к командиру, который, и мне это показалось странным, роется вместе радистом и штурманом среди навигационного оборудования самолёта.

На мгновение замираю, наблюдая, как экипаж, действуя синхронно, зачем-то пытается открутить рацию, которую вот так просто, на раз-два, не демонтировать, и, тем более, сейчас нам не дотащить.

— Батя! — я кладу руку на плечо командира, и он от этого вздрагивает. — У нас нет на это времени!

Он поднимает глаза, как и Павел с Ильёй. Снова синхронно!

Взгляд у него потухший. Усталый, опустошённый. Как у человека, видевшего что‑то, чего бы он не хотел бы видеть.

— Отойдём? — говорю я Бате, пока остальные заняты паковкой вещей, перед отходом на станцию. — Поговорить надо!

Мне снова пришла в голову мысль, и я, чувствуя себя сыщиком, провожу своё внутреннее расследование.

Он мне кивает, и мы с ним заходим в кабину.

Батя становится ко мне вполоборота, кладёт руки на спинку кресла, а я застываю в проходе.

Вдохнув, начинаю, решив зайти с козырей. Так сказать, сразу дать в лоб.

— Ты почему нам сигнал после аварии не подал? — бросаю я Бате. — Пока мы шли, мы всё время ждали ракету, чтобы не сбиться с пути.

Командир тяжело вздыхает. Его пальцы сжимают обивку кресла с такой силой, что она проминается.

Так проходит несколько секунд, и, наконец, Батя мне нехотя отвечает:

— Не мог, — шепчет он. — Не до того было!

— Почему? — я подаюсь вперёд. — Евгена вы же успели забинтовать! Ты, что увидел?

Батя молчит. Моргает, будто прогоняя видение. Потом говорит тихо, так, чтобы услышать это мог только я:

— Перед тем, как мы упали, я успел глянуть в боковое стекло. И там…

Он выдерживает паузу. Я же жду.

— Там… — Батя сглатывает вязкую слюну. — Там, снаружи, всё было не так, как должно было быть. Всё было не на своих местах. Словно мир перевернулся. И люди…

— Люди? — искренне удивляюсь я.

— Да! Люди! — горячится Батя, чего за ним обычно не водилось. — Я увидел их на мгновение! На секунду! Там были люди, или же нечто, что мне их напомнило. Они двигались не так, как мы. Как будто они шли не сами. Будто кто‑то, дёргал их за ниточки, как марионеток. Движения у них резкие, неестественные. И тишина! Представляешь, Глеб? Абсолютная тишина, хотя там, с той стороны, бушевала метель. А тут, будто выключили все звуки, а затем эти люди исчезли! Испарились, словно их там и не было!

Меня поразила речь Бати. Он так никогда не разговаривал. Построение фраз. Интонация. Сами слова. Если бы я не знал, что передо мной находится КВС — человек, с которым мы собаку съели в Антарктиде, то я ни бы за что не поверил, что это — на самом деле, — он, а не что-то, что пытается его скопировать так топорно и неуклюже.

Мысли ворочаются у меня в голове, как тяжелые мельничные жернова.

Мне всё время кажется, что от меня ускользает, какая-то мелочь. Вещица, благодаря которой я пойму, что за чертовщина здесь происходит.

— Ты уверен? — спрашиваю я Батю. — Может быть это были последствия от удара, или из-за сотрясения?

— Уверен! — резко отрезает Батя. — Я больше десяти лет в Антарктиде! Я знаю, как выглядят люди. А те, снаружи, выглядели, не как люди. Просто были на них похожи, как пустые оболочки, которые наполнили тем, что тебе нужно в данный момент.

Батя смотрит мне в глаза. И я понимаю, что он не бредит. Не сошел с ума. Он действительно, что‑то видел. И это что-то, напугало его до усрачки!

Его! Батю! Который не боится ни чёрта, ни дьявола!

Проверить это можно только одним способом — выйти наружу, что мы и собираемся сейчас сделать.

«Наружу, — думаю я, — туда, где притаился скрытый враг! Туда, откуда для нас обратной дороги уже нет!»

— Ладно, — я выпрямляюсь. — Сейчас, нам не до этого!

— Ты мне не веришь? — Батя смотрит на меня так, будто я его предал.

— Потом ещё поговорим об этом! — уклончиво отвечаю я. — А теперь нам нужно быстро дотащить Евгена на станцию. Он ранен, и долго здесь не протянет!

— Да… Конечно… — Батя несколько раз кивает, будто возвращаясь в реальность и пытаясь избавиться от сна. — Ты прав, Глеб. Но…

— Что? — я вскидываю голову, а Батя, пристально и, не мигая, смотрит мне прямо в глаза, а затем выдаёт:

— Если там, на «Восточной», и правда, что‑то не так… — он понижает голос до шёпота. — Может быть нам не стоит туда идти, а? Может быть лучше переждать здесь? Пока буря не утихнет? Пока не придёт помощь?

И, от этих слов, у меня по спине снова пробегают мурашки, также, как и тогда, когда меня обдало жидким холодом!

Глава 13. Жидкий холод

Я делаю над собой усилие. Гоню прочь это ощущение жидкого холода. Если поддаться страху, то всё, пиши пропало!

Он распространится по всему телу и отравит тебя, как яд, превратив в безвольное существо, которое уже мертво, хотя оно и живое.

— Батя! — я кладу руку на плечо командира. — Сам подумай! Как долго мы здесь сможем находиться? Ну час, ну два, ну три с натяжкой. А дальше всё, замерзнем. Ты это знаешь лучше меня. Самолёт уже выстужен до самых заклёпок. Ещё немного, и он превратится в настоящий морозильник. Отопления здесь нет. Мы и так уже на пределе! Не костёр же здесь палить!

Батя открывает рот, чтобы мне возразить, но я его опережаю:

— На станции у нас есть шансы выжить, здесь же их вообще нет. Пока у нас ещё есть силы, нужно идти. Даже сквозь бурю! Пока ещё окончательно не замело наши следы. А если останемся здесь, то просто сдохнем! Все! Один за другим!

Есть ещё один довод, о котором я, пока, умолчал, почему я считаю, что помощь нам